Текумсе-Дюваль выдохнула, и в этом коротком выдохе уместилось разом облегчение, удовлетворёенность и усталость женщины, которая три недели не спала нормально, а теперь наконец-то решила последнее, что не давало ей расслабиться.

Поднявшись, я позволил себе ухмылку.

— Мари-Луиз, полагаю, это начало прекрасной дружбы.

Бровь Хранительницы поползла вверх. Потом она рассмеялась, негромко и совершенно по-человечески, и протянула ладонь.

— Надеюсь, князь Платонов. Очень на это надеюсь.

С торговой миссией, ради которой я пересёк океан, было покончено.

***

Церемонию Хранительница назначила на шесть вечера.

К этому часу центральная площадь Детройта преобразилась: сколоченные трибуны, ряды лавок, фонари со светокамнями, раскачиваемые ветром с Великих Озёр. Брусчатка, ещё неделю назад покрытая инеем от ауры Абсолюта, была вымыта и местами отполирована. Город всё ещё нёс печать осады: выбоины на фасадах, забитые досками витрины, столбы строительной пыли за крышами западного сектора.

Ради церемонии в город вернулись Арбитры, уже успевшие разъехаться кто куда, и Ишикава с двумя целителями из Сан-Франциско. Площадь набивалась народом быстро: солдаты, рабочие с заводов в заляпанных куртках, горожане, тащившие за руки детей поближе к трибунам. На помосте, по правую руку от Хранительницы, стоял я, и тысячи глаз, уставившихся на нас, давили почти физически. Фимбулвинтр привычно оттягивал бедро. Кираса из Сумеречной стали ловила вечерний свет. Слева от Мари-Луиз занял позицию Лавалле с каменной физиономией, а рядом Бижики, которая привычно прощупывала толпу менталистским чутьём, считывая настроения, как другие считывают заголовки газет.

Хранительница шагнула к переднему краю помоста в парадном тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, бирюзовыми бусинами в волосах и неизменным медальоном на груди, и площадь стихла разом, будто кто-то выкрутил громкость.

— Два с половиной века назад вождь Обвандияг встал на этом месте, — голос Мари-Луиз разнёсся над площадью, — и произнёс знаменитые слова, которые мы высекли на его памятнике: «Мы победили один раз чудом. Следующий раз мы должны победить без чуда». С тех пор мы готовились ко второму разу. Строили стены, лили орудия, учили детей. И когда стены рухнули, когда лёд пополз по улицам и мертвецы поднялись из-под обломков, мы не стали ждать чуда.

Хранительница обвела площадь взглядом, задержавшись на литейщиках в первых рядах.

— Солдаты гарнизона бились на стенах, пока не кончались патроны, а потом дрались врукопашную. Рабочие литейных дворов трудились день и ночь, создавая оружие. Женщины таскали раненых через половину города, когда лазарет оказался отрезан. Мальчишки, которым полагалось сидеть в подвале, носили боеприпасы на позиции. И к нам пришли союзники, которые могли не приходить, из-за океана, с севера, с юга, и встали рядом, и сражались за город, который не был их домом.

Хранительница выдержала паузу, дав словам осесть, и когда заговорила снова, голос стал тише, жёстче. Назвала число погибших. Назвала число раненых. Перечислила разрушенные кварталы и то, что восстанавливают в первую очередь, не заглядывая в бумажку, потому что всё это, видимо, и без бумажки стояло у неё перед глазами. Поблагодарила союзников и гарнизон и объявила церемонию награждения.

Первое имя, прозвучавшее с помоста, принадлежало мертвецу.

Анатолий Велеславский, награждается посмертно. «Медаль Двух Огней и Крест Обвандияга за боевые заслуги и исключительную доблесть, приведшую к уничтожению Абсолюта». Площадь замерла на минуту, а я вспомнил Железную корону, в которую он влил большую часть резерва. И хотя старик нарушил план, злиться на него я не мог. Шесть десятков лет Велеславский ждал врага, достойного его полной силы, и наконец дождался. Мотыльки не созданы для того, чтобы облетать пламя, они рождены не для этого.

Все остальные Арбитры получили лишь медаль, но не крест. Фон Герсдорф взошла на помост следующей, негнущаяся, с укороченным левым рукавом мундира и свежим маго-техническим протезом, заменившим руку от локтя до кончиков пальцев. Конструкция из Реликтовых шарниров с рунной набивкой, сотворённая в Сан-Франциско, шевелила пальцами так, будто родилась вместе с баронессой. Магическое протезирование в тамошнем Бастионе, по слухам, вытворяло с человеческим телом поразительные вещи, и, глядя на то, как Клара стискивает руку Хранительницы новенькими механическими пальцами, я этим слухам поверил безоговорочно. На физиономии баронессы при этом читалось ровно столько же воодушевления, сколько при получении квитанции за починку сапог.