Фон Герсдорф, игнорируя всех, выложила протез на стол, согнула-разогнула пальцы, согнула снова, ковырнула ногтём вилку, подвигала ею и удовлетворённо хмыкнула. Баронессу потеря руки, похоже, занимала скорее технически, чем эмоционально, и глядя, как она гоняет вилку по скатерти механическими пальцами, я проникся к маго-техникам из Сан-Франциско уважением, какое обычно приберегаю для хороших оружейников.

Тосты начались незамедлительно: за мёртвых, за живых, за стены, которые устояли, и за те, что нет. Кто-то поднимал бокал за Детройт, кто-то за дорогу домой, Бьёрн предложил выпить за удачу и немедленно затянул застольную, а Торвальд и Гуннар подхватили таким басищем, что на столе загремела посуда. Через час зал потонул в гвалте: десятки голосов вперемешку, спиртное лилось, и граница между Арбитрами, местными и нашими растаяла окончательно.

Синеус за весь вечер не обронил ни слова. Сидел, крутил кружку, слушал. Хохот Уртадо, звон посуды, чья-то похабщина с дальнего конца стола, которую Токугава перебила задорным возмущением и тут же сама расхохоталась. Я видел, как у брата разгладилась складка между бровей, та самая, которая не исчезала ни в бою, ни во сне.

— Ну? — я толкнул его локтем, негромко.

Синеус скосил глаза.

— Чудно, — и помолчал, оглядывая зал. — Двадцать лет за решёткой. Отвык от того, что вокруг бывают живые люди, которые жрут, пьют и ржут над ерундой.

— Привыкнешь.

— Может, — он покрутил кружку ещё раз и ухмыльнулся, криво, — Хранительница ловко загнула, когда вешала медаль. «Многократное спасение жизни союзных бойцов ценой собственного здоровья». Звучит занятно. А если перевести на человеческий, у меня просто не получается сдохнуть.

Я глотнул из своей кружки, прежде чем ответить.

— Регенерация не заставляла тебя вставать между Бздыхом и соратником. Это ты сам решил.

Синеус дёрнул углом рта, то ли усмешка, то ли гримаса, и ничего не ответил.

Мои же мысли вернулись к дому, потому что завтра утром нам предстояло отправиться обратно за океан.

***

Авксентий Мамонтович Шубин трое суток вышагивал по усадьбе из угла в угол, скрипя рассохшимися половицами, прежде чем дозрел.

Идея проклюнулась в тот день, когда купец Зиновьев пересказал слухи о гибели Платонова. Шубин тем же вечером перебрал водки и ляпнул за столом «теперь-то поживём», а наутро, протрезвев, обнаружил, что ляпнутое не кажется ему глупостью, а, напротив, обрастает деталями и приобретает очертания замысла. Три деревни и полтора десятка сочувствующих помещиков — недурно, но для коалиции мало. Требовался вес, сеть и громкое имя.

Имя существовало одно: Потёмкин.

Сидя в продавленном кресле у себя в кабинете, разглядывая на стене потемневший портрет деда, Авксентий Мамонтович рассуждал в меру своих весьма скромных способностей. Потёмкин-старший был единственным, кто по-настоящему противостоял Платонову. Деньги, связи, чиновники на жалованье, люди по всему Содружеству, которые слушались одного щелчка пальцев. Пускай сам князь мёртв, пускай его репутацию измазали так, что не отмоешься, но инфраструктура никуда же не делась. Деньги не испаряются, связи не обрываются щелчком пальцев. Где-то ведь всё это лежит, ожидая того, кто протянет руку и поднимет.

Тот факт, что вся эта инфраструктура не помогла Потёмкину ни одолеть Платонова, ни уцелеть самому, Авксентия Мамонтовича не смущал. Шубин вообще редко задерживался на мыслях, портивших ему настроение. Князь проиграл, потому что действовал в одиночку. Теперь дворянство объединяется, и расклад будет совсем иным.

Простой народ, разумеется, проклинал потёмкинское имя: искусственный Гон, обезлюдевшие деревни, многочисленные жертвы. Мужичьё привыкло судить о вещах, которых не разумеет. Потёмкин использовал подходящие инструменты ради достижения целей, как поступает любой князь. Что несколько деревень обезлюдело — так война есть война. Грязные руки и политика ходят парой во все времена. Мужиков бабы ещё нарожают. А Потёмкин был силой, и его наследие никуда не подевалось.

Авксентий Мамонтович принял решение.

Из сундука был извлечён отцовский камзол. Наименее износившиеся сапоги, купленные ещё при батюшке Тюфякина на ярмарке, начищены до блеска. Конюху Игнату велено готовить припасы в дорогу. Жене, было объявлено, что глава семейства отбывает «по важному делу» в Смоленск. Жена расспрашивать не стала, а только вздохнула с облегчением. Наверное, показалось.