— Моё предложение: не давить, — Крылов подался вперёд. — Давить точечно, тихо, не обнаруживая системной реакции. Пусть мелкие крикуны считают, что власть растерялась, пусть лают погромче. Если среди затаившихся потёмкинских людей сидит кто-то серьёзный, он увидит эту мнимую слабость и решит, что час пробил. Высунет голову, и тогда мы его выдернем из воды — не шестёрку с заставы, а крупную рыбину.

Коршунов покосился на Крылова и молча кивнул.

— Мои люди на местах, всё фиксируют. Дайте время — картина сложится.

Стремянников дёрнул щекой.

— Хорошо, — произнесла Ярослава. — Ждём. Пускай мыши думают, что кот не вернётся.

Крылов был прав. Она за его правоту ухватилась, как за повод не сорваться, потому что повод этот ей был нужен позарез, хотя за столом об этом не догадывался никто.

Ягужинской и Самойловой нужно сообщить отдельно, решила Ярослава. Не чтобы успокаивали, а чтобы подыгрывали: пусть пресса чувствует неуверенность, пусть молчание власти выглядит растерянностью, а не расчётом. Когда крупная рыба высунется, Ягужинская поможет поджарить её одним заголовком.

Безбородко и Черкасский отключились, Коршунов испарился, Крылов сгрёб папки, Стремянников вышел последним, притворив дверь. Черкасскому надо написать, подумала Ярослава. Вышвырнул боярина при двенадцати свидетелях, защищая честь её мужа и её самой — за такое благодарность объявляют, а не жалобы рассматривают.

Если Прохор вернётся… когда вернётся, одёрнула она себя, он должен застать жизнеспособное княжество, а не его руины.

В соседней комнате захныкал Михаил. Ярослава поднялась, прошла к колыбели и склонилась над сыном. Тот уже затихал, раскинув ручки, с невозмутимой серьёзностью трёхмесячного человека, убеждённого, что мир устроен правильно и надёжно. Она поправила одеяло, положила ладонь ему на грудь и стояла так, чувствуя под пальцами частое ровное биение крохотного сердца.

— Вернётся, — сказала Ярослава шёпотом, и сама не поняла, кому говорит: сыну или себе. — Он вернётся.

Глава 4

Утром второго дня я собрал ближний круг в гостиной резиденции и провёл короткое совещание, а когда все разошлись, остался за столом. Вчерашний разговор с Ярославой не отпускал. Её голос в магофоне, первые минуты ровный, будто выступает перед Боярской думой, а потом дрогнувший и оборвавшийся, когда эмоции вышли наружу. Дыхание в трубке, частое и рваное. И тихое: «Когда же ты вернёшься?..». Две недели без связи, слухи о моей гибели, шесть княжеств на её плечах, грудной ребёнок на руках, и ни единого подтверждения, что муж жив. Ни словом меня не упрекнула. Золотая женщина…

После совещания направился в резиденцию Хранительницы, которая за месяц изменилась до неузнаваемости: трещины по фасаду от ударной волны Абсолюта, заколоченные фанерой окна восточного крыла, запах сырой штукатурки и везде рабочие в перемазанных куртках, волочившие доски и мотки кабеля. Караульные у двери кабинета стояли с зачарованными автоматами детройтского производства, компактными, с рунной гравировкой на стволах, и по их лицам было видно, что десять дней осады не прошли даром.

Мари-Луиз ждала за рабочим столом, заваленным чертежами и донесениями, с боевым браслетом на запястье и медальоном-койотом поверх воротника рабочей рубашки. Непрерывный кризис подобного масштаба перемолол бы кого угодно, и по осунувшемуся лицу Хранительницы, по теням под глазами, которые не мог замаскировать ни ровный загар, ни тушь, было видно, какую цену она заплатила за эти недели, от появления Абсолюта до расчистки завалов.

Поднявшись из-за стола, она приветливо улыбнулась мне.

— Князь Платонов, спасибо, что приехали.

— Мы же собирались закрыть давно назревший вопрос, — усмехнулся я, устраиваясь в кресле напротив.

Текумсе-Дюваль коротко хмыкнула и расстелила передо мной карту Детройта с разноцветной россыпью пометок. Красное, много красного: зоны разрушений, просевшие кварталы, мёртвые секторы. Синие и жёлтые крапины терялись в этом багрянце, и картина складывалась кислая, если не сказать, угрюмая.

— Западная стена, — палец Хранительницы прочертил по карте рваную дугу. — Пролом сто двадцать метров. Рунные контуры выгорели по всей длине периметра, генераторы барьера мертвы. Полгода на восстановление, и это при лучшем раскладе.

Единственный направленный залп Хлада, расколовший барьер во время штурма, покалечил городскую инфраструктуру тяжелее, чем сотня человеческих осад по учебнику.

— Водоснабжение запада и севера, — Мари-Луиз перелистнула рапорт, — стоит. Трубы полопались от аномального холода, распределительные узлы промёрзли до основания, дешевле снести и выстроить с нуля. Два литейных двора из четырёх получили конструктивные повреждения. Генераторы южного сектора тянут на аварийном режиме.

Она выдержала паузу, прежде чем произнести последнюю цифру.

— Двадцать три тысячи человек без крыши над головой. Временные лагеря в промышленных ангарах и на территории государственных складов.

Цифры, мягко говоря, не радовали. Детройт утратил не армию, а значительную долю того, что делало его Бастионом, и на восстановление требовались ресурсы, которых у Хранительницы попросту не хватало.