— Ты объединил шесть княжеств за три года? — переспросил Синеус, впервые за весь вечер позволив себе удивление.

— Одно вошло добровольно. Остальные пришлось убеждать.

— Узнаю тебя, брат, — он едва заметно усмехнулся.

— Трувор, — произнёс я, меняя тему. — Его убил ты или нет?

— Нет. В последний раз я видел Трувора живым за несколько месяцев до похода. Он сидел у себя в лаборатории, обложенный книгами и пустыми чашками, и разговаривал с подопытной крысой. Когда я зашёл, посмотрел на меня так, будто я помешал ему дискутировать с единственным достойным собеседником. В общем, обычный Трувор.

— Он исчез в ночь моего убийства, — я достал из памяти то, что вычитал в дневнике Астрид. — Стража обнаружила разгромленную лабораторию с кровью на полу. Ни тела, ни следов. Тот-кто-за-Гранью в разговоре под Гавриловым Посадом утверждал, что Трувора убили не Бездушные, но слова врага могут быть ложью или полуправдой.

— Или тремя правдами, переплетёнными так, чтобы из них следовала неправда, — добавил Синеус. — Его излюбленный приём.

— Судьба Трувора остаётся открытым вопросом.

— Да.

Повисла тишина. Ветер принёс запах сварки с заводского квартала, кислый и горький.

— Астрид, — негромко произнёс Синеус. — Расскажи про неё.

Я рассказал. О дневнике, найденном в тайнике под руинами нашего дворца. О девятнадцатилетней девчонке, которая только что зарубила чудовище, в которое превратился её дядя, и собрала осколки рухнувшего мира, и железной волей заставила князей признать себя императрицей. О том, как она правила до старости, зачищая остатки Бездушных, подавляя мятежи, строя дороги и крепости. О последней записи, сделанной дрожащей рукой старухи, где просила простить за то, что не нашла достойного продолжателя нашего дела.

Синеус долго молчал после этого. Сидел неподвижно, свесив ноги с парапета, и смотрел на оранжевое зарево сварочных работ, отражавшееся в его глазах.

— Последний раз я видел её вбегающей в зал, — выговорил он наконец, и голос дал трещину. — Улыбалась. Бежала обнять дядю, вернувшегося из похода. А мои руки уже сжимали кинжал…

Я не стал говорить, что это был не он. Правда была сложнее любого утешения, мы оба это знали. Вину я простил ещё днём, но вина от такого прощения не испаряется, она вросла в кости и сделалась частью его самого. Объяснять это друг другу нам не требовалось.

С озера потянуло сыростью, обещавшей скорый дождь.

— Магистр Остеомантии, уникальная регенерация и не менее уникальный Талант, десятки лет боевого опыта, — я загнул четыре пальца. — Мне нужен не просто боец, Синеус. Мне нужен человек, которому я отдаю целое направление и больше туда не смотрю, потому что знаю: там порядок.

— Ты хочешь, чтобы я командовал, как встарь?

— В том числе. В первую очередь, я хочу, чтобы ты был рядом, а формат определим по ходу. Для остального мира ты — Стефан Пожарский, и точка. Раскрывать настоящее имя нельзя.

— А как на это отреагируют остальные? Твои люди видели, как я дерусь, но не знают, кто я. Если ты меня возвысишь, начнутся расспросы.

— Пусть спрашивают. Ты сильный маг, которого я вытянул из лаборатории Гильдии. Ты закрыл мне спину против Абсолюта, и половина моего окружения это видела. Этого хватит с запасом, чтобы объяснить любое назначение, ведь в наших краях людей судят по делам, а не по родословной.

— Согласен, — коротко ответил брат.

— Твоя природа — и козырь, и мишень. Гильдия уже кромсала тебя ради ритуала, доберётся кто-нибудь ещё — повторит. Нужна охрана, и полагаться на один Талант было бы глупо.

— У тебя есть надёжные люди?

— Познакомлю, когда вернёмся домой.

На лице Синеуса мелькнуло выражение, которое я видел лишь однажды, когда отец возвратился из похода, хотя мы его уже не ждали: та же ошарашенная, почти детская благодарность человека, которому вернули нечто, утраченное так давно, что он давно перестал надеяться.

Я полез во внутренний карман рубашки и вытащил перстень. Тяжёлый, из тёмного серебра, покрытого вековой патиной. На внутренней стороне два имени, вырезанных рукой мастера, которого уже тысячу лет как нет в живых. «Хильда». «Астрид».

Синеус замер.

— Ты подарил мне его после рождения Астрид. Нашёл в тайнике, под руинами дворца, — произнёс я. — Пережил века.

Брат протянул руку, коснулся перстня кончиками пальцев, бережно, как трогают вещь, которая вот-вот рассыплётся, и провёл подушечкой большого пальца по гравировке. Лицо его в свете далёких фонарей застыло, и я не стал вглядываться: бывают минуты, когда столько всего сталкивается в одной точке, что ни одно чувство не способно выбиться наверх.

— Я рад, что время сохранило его, — проговорил Синеус и отнял руку.

Я кивнул, убрал перстень.