– Вот еще – деньги тратить, – доносится уже из комнаты. – Сама дойду.

– Ну давай я тебе вызову, раз ты такая экономная, – кричу вдогонку. Все-таки это я ее в эту авантюру втянул.

– Не надо, я сама разберусь! – упрямится “экономистка”.

Отвлекаюсь на оживший телефон. Варюша перезванивает.

– Да, дочь, – прижимаю трубку к уху, одновременно доставая из холодильника яйца и сливочное масло.

– Так, папуль, я освободилась, – звонко щебечет она. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – пожимаю плечами, хотя поясница после прыжка все же ноет. – Вот, завтрак соображаю.

– Вы все еще с Андреем Ивановичем? – с интересом уточняет.

– Да не, разошлись уже, – вру, не моргнув глазом. – Махнули по паре рюмок и он в город поехал. Не волнуйся.

– Да я не волнуюсь. Просто у тебя давление…

– Нормальное у меня давление, – морщусь, перекладывая трубку. Опекает, как немощного, ей-богу.

– Если будет плохо… – продолжает учить.

– Выпью таблетку! – перебиваю ее, повысив голос. – Так, дочь, тебе заняться больше нечем? У тебя там муж молодой под боком. Или он не знает, что с женой надо делать в медовый месяц?

Слышу, как сзади кто-то отчетливо “хрюкает”.

Оборачиваюсь – сватья стоит в дверном проеме, оперевшись плечом о косяк. В моих вещах она выглядит забавно: футболка висит, а штанины пришлось подвернуть. Вид у нее при этом хитрее некуда. Ну точно деревенский сорванец.

– Пап! – укоризненно тянет Варя.

– Не папкай. Все, иди, молодая жена, – сбрасываю вызов и хмуро смотрю на Ольгу Константиновну. – И что это был за смешок?

– Можно подумать, вы еще помните, что надо делать в медовый месяц, – вздыхает она, отлепляясь от двери и, заметно прихрамывая, идет к столу.

Закатив глаза, я только языком цокаю.

– Между прочим, мужики и в восемьдесят помнят основной алгоритм действий, – помолчав, усмехаюсь и кидаю кусок масла на раскаленную сковородку. Кухня тут же заполняется ароматом сливок. – Это вы, женщины, чаще всего уже ничего не хотите. Поэтому мужья и сбегают к двадцатилетним.

– Богатые, – хмыкает сватья.

– Чего “богатые”? – уточняю.

– Богатые восьмидесятилетние мужики женятся на молодухах, – поясняет она, присаживаясь. – А обычные сидят со своими “старухами” у разбитого корыта. Так что в вашем возрасте самое ценное не память, Анатолий Михайлович, а капитал.

– Вот все ты в деньги переводишь, – осуждающе качаю головой. – Нужно верить в доброе, светлое, вечное.

– В “светлое” можно верить в двадцать. А в пятьдесят волей-неволей становишься реалистом. Странно, что вы до сих пор ждете чудес.

– Слушай, у меня жена умерла, когда Варя еще подростком была. Если бы я в чудеса не верил, я бы уже давно застрелился из табельного, – хмуро бросаю, доставая тарелки и хлеб. – Пойду за луком на огород схожу.

Сказал – и сам пожалел. Воспоминания о прошлом и осознание, что жизнь пролетела, а “светлое и вечное” так и осталось чем-то несбыточным, мигом опускают настроение до нуля. Еще и похмелье это чертово… И сватья, которая бесит тем, что умудряется так мастерски ковырять старые раны.

Возвращаюсь с пучком зелени и замираю. Пока меня не было, тарелки уже расставлены на столе, вилки лежат идеально ровно, а хлеб нарезан аккуратными ломтиками. Все так по-женски, уютно. Но самой Ольги Константиновны на кухне нет.

– Э, где ты, молодая-горячая? – зову громко. Она выглядывает из комнаты. – Ты чего спряталась?

– Да ешьте спокойно, что я у вас над душой сидеть буду? – разводит она руками. – Я пока расписание автобусов посмотрю.

– Я один не буду, – хмурюсь. – Для кого я вторую тарелку доставал, по-твоему? Для козла соседского?

Сватья секунду колеблется, но все же выходит. По выражению ее глаз понимаю, что и ей вдруг стало не по себе от нашего разговора. Со слов Вари, жизнь у нее тоже была не вот чтобы сахар. И ничего, вырастила сына. Оболтуса избалованного, конечно, но не мамкиного сынка и не нытика.

Подумав, лезу в шкафчик, достаю запечатанную бутылку коньяка, что подарили мне на какой-то праздник, и с глухим стуком ставлю ее на стол.

– Давай по рюмахе, – предлагаю без тени улыбки.

– Вы что? – возмущается Ольга Константиновна. – Я не пью.

– Ага, “за шиворот лью”, – закатываю глаза.

– Но не утром же!

– Да ладно тебе, – подмигиваю ей весело, хотя на душе скребут кошки. – Мы ж по паре рюмочек. Как лекарство.

7. Нежные создания

– Ну, давайте, – секунду посомневавшись, машу рукой. – Вместо обезболивающего.

– Правильно, “чем заболел, тем и лечись”, – деловито отзывается сват и, довольно хмыкнув, отрывает с горлышка бутылки сургуч.

Киваю, а сама мысленно усмехаюсь. Меня сейчас больше беспокоит отбитая рогами пятая точка, чем голова, но не признаваться же в этом Анатолию Михайловичу?

Сват наполняет рюмки.