— В общем, я звоню принести вам свои извинения и сказать, что отпускаю Юлю. Трудно, конечно, но отпускаю. Решил, все же у вас семья. Был не прав. Простите…

— Ладно уже… — рявкает он так, что Дзагоев округляет глаза от счастья. — Забыли. Ляпнешь кому-нибудь, что жену мою трахал — на ремни пущу.

— Нет, что вы? Кому я скажу? Спасибо и всего хорошего, — трусливо и быстро прощается.

Опустив глаза, жду.

— Как у вас это получилось?

— Стандартная подготовительная работа. Его три дня качественно трахала лучшая эскортница Москвы. — подкуриваю. Народ здесь лояльный. Да и чаевые не жму. — Звони бабе его.

— Сейчас … — радостный кивает.

Доброе дело делаю. Вон как люди улыбаются.

— Юльке сам позвонишь. Скажешь, что решил отпустить ее к мужу. Обидно тебе, досадно, сопли по стене размазываешь, так что не дрочится.

— А если она истерику закатит? И отцу расскажет?

— Не станет. Про новую любовницу Быстрицкого жена в курсе и себеподобной отдавать его не станет. Закон стаи такой. Была бы там плешивая — отдала бы с инструкцией по применению. Она сама не знает, как от тебя отвязаться теперь и, чтобы ты ее отцу ничего сдуру не ляпнул. Он за блядство по головке даже родную дочь не погладит, должность не та. В общем, подарок ей своим звонком сделаешь.

— Спасибо, Давид Андреевич! — радостно поднимается Дзагоев и тянет руку, чтобы пожать. — Спасибо! Буду рекомендовать вас, как профессионала.

Как профессионалку меня теперь по Москве рекомендовать будут. О как, полковник! Растешь!

— Поеду отмечать…

— Сначала бабе позвони… и будь с ней нежным! Не хами. Справишься? — тоже поднимаюсь.

— Конечно!

Расплачиваюсь с барменом за стойкой.

Не глядя на расхуяренное крыло «Вольво», сажусь за руль и выезжаю в вечерний центр Москвы. По привычке гоню к управлению. На Лубянку. Там долго стою на аварийке, как идиот.

Можно поехать к дочери, но чуйка мне подсказывает: надо обождать. Сначала переварить то, чем она поделится с и без того седеющим отцом.

Можно… Да много куда можно…

На хрена? Вот в чем вопрос.

Еду привычной дорогой. На Юго-Запад.

Дом у нас старый. Такой… в нем еще при Сталине красивые дамы минеты членам членов ЦК раздавали.

Не первой свежести и народ… разный.

Да я и не знаю никого. Столько лет набегами, набегами. Так двадцать пять и отбегал. А сейчас списан за ненужностью.

Сломался самокат. Расходимся, малышарики.

Из жильцов… Ленку только знаю.

Мы в детстве с ней в один детсад ходили, а бабу, при которой ты ссался под себя, надо держать поблизости. Желательно немую.

С этим Ленка справляется на раз.

Бухает как тварь.

Возле подъезда выводок ее.

Трое.

Старшему лет десять. Славкой зовут.

Мелких — хэзэ, но растут как одуванчики — то бишь быстро заполняя собой все пространство. В подъезде от игрушек (по ощущениям с помойки) пройти негде.

Бросив пиджак на перила и подтянув штанины, сажусь рядом со Славкой на низкую скамейку и подпираю лицо рукой.

Он грязным ногтем упрямо ковыряет палку.

Оставшиеся две пары глаз цвета грязного янтаря смотрят на меня, как на инопланетянина.

— Че мать? — интересуюсь.

— Спит…

— Пила?

— Нет.

— А че спать так рано легла? Семи еще нет.

— Утром вставать рано… — Славка безобразно шмыгает носом.

Отвечает нагло.

— Куда вставать?

— За одеждой поедем и за обувью вон… мелкой… — кивает на грязную босоногую девчонку неопределенного возраста. — И за игрушками… В «Детский тир»…

— Ага… Прямо в тир и поедете… На катамаране… — тянусь к карману, но вовремя торможу.

К запаху табака они привыкшие, но все равно… На хуй.

— Че такое «каратаман»?

— Катамаран. Средство передвижения по воде. Педали крутишь — он плывет. Или не крутишь и тебя несет в нееби… Короче, далеко несет… Лучше педали не отпускать.

В жизни — так однозначно.

— Во кайф! — выдает Славка. — А ты такой видел?

— Бывало.

— А… катался?

— Бывало.

— Я тоже хочу… — выбрасывает палку и еще раз шмыгает.

Скашиваю взгляд на янтарных.

— А в Екатеринбург? Хочешь?

— А что это?

— Город такой…

— А мама тьям будеть? — спрашивает самая мелкая янтарная. Или мелкий. Как их различают? Как котят?

Кроме дочки, я маленьких детей ни разу в жизни не видел. Да и ее няня воспитывала — скажу честно. Я горевал. Сильно горевал и поменьше — потому что на работу вышел.

— Будеть?

Не знаю, что ответить. Мать есть мать — даже бухая нужна.

— На-ка… — вытягиваюсь, чтобы втиснуть ладонь в брючный карман. — Вот тебе Екатеринбург… — сую Славке в руку две пятикатки.

— Ого! — детский мозг шалеет от такой щедрости. — Десять тыщ!

— Эй… Але, телевидение… — хмурюсь и . — Все сразу не трать. Пожрать купи да сандали… этой… — киваю. — Ну по игрушке вам. Сам посмотришь.

— Понял, посмотрю.