Андрей умер сразу. Почему-то именно эта мысль тогда часто меня подбадривала. Представлять, что любимый человек мучался перед смертью, было невыносимо.

Беременность, роды и первые полгода жизни Богданы помню смутно.

Квартиру банк забрал, а мы с Савелием и малышкой снова перебрались к моей маме. В нашу уютную трешку рядом с Лужниками.

— Я все… — извиняющимся голосом, говорит Нина. — Задержала вас, наверное.

— Нет. На сегодня вы последняя… — вздыхаю. — Давайте обсудим, что вы чувствуете после нашего разговора?

— Мне стало спокойнее, — отвечает после недолгих раздумий.

— Я очень рада.

— Но еще немного тревожно.

— И это тоже нормально…

— Можно я приду к вам в понедельник?

— Конечно.

Мы тепло прощаемся, и я начинаю собираться домой, чувствуя в теле небывалую легкость. Она же ощущается в голове. Именно ради нее я каждый год держу диету после Пасхи. Так весна кажется ярче и сочнее.

— Мам, — перед дверью звонит Савушка. — Скинь две сотки…

Улыбка сходит с лица.

— Каждый день одно и тоже. — ворчу, ища телефон в сумке.

— Я на метро до дома доеду. И… дошик себе куплю. Два…

— Зачем на метро? — удивляюсь, осматривая стол, подлокотник кресла и диван. — Да где он, черт возьми?

— Ты по нему со мной разговариваешь, ма, — сын со скукой в голосе подсказывает.

— Ох… — убираю телефон от уха. — И правда… Спасибо. Так зачем тебе метро?

— Я это… в общем, сегодня так надо. Не могу к тебе на работу подъехать.

— Что за тайны, Селиванов? — хмурюсь.

— Ма… Ну я сам хочу. Все сам… Дома встретимся.

Зыркнув в сторону соседа, сбиваю дымное марево рукой и иду по коридору к лифтам.

Все, как всегда.

Машу на прощание бармену из лобби-бара и накидываю на плечи что-то вроде палантина. Бледно-желтый, мягонький. На самом деле это винтаж от Шанель. Отрыла на блошином рынке и влюбилась.

Жаль, что видим его только я и московские пробки.

Обдумывая, нужно ли заехать в супермаркет и примерный список покупок, чуть не забываю о Богдане. Вынырнув из пробки, кружу по району и заезжаю на территорию все того же Ледового дворца, что и двадцать лет назад.

Правда, в воспоминания молодости удариться не успеваю, потому что навстречу, размахивая рюкзаком, несется моя дочь. А за ней — четыре пацана ее же возраста.

Запрыгнув в машину, Богдана кричит:

— Мам… Рви!

Парни, увидев меня, замедляют ход и переговариваются.

Я тянусь к кнопке, убираю ногу с тормоза и пока осматриваю мешковатые джинсы, бомбер на два размера больше и короткие светлые волосы, это сероглазое чудо открывает окно и кричит на все Москву:

— Пока-пока, тупые олухи!

— Что случилось сегодня на тренировке, Дан? — спрашиваю обыденно и выезжаю на дорогу. — Расскажешь?

— Да пошли они! — она отворачивается от окна и оттопыривает нижнюю губу так, что того гляди заплачет.

Злится. Отпускаю пережить, как она любит — одной.

Я качаю головой, тихо улыбаюсь: эта функция встроена в меня в связи с перепрошивкой и освоением профессии психолога после рождения дочери, и вдыхаю свежий, вечерний воздух.

Весенняя Москва пахнет цветущей яблоней, совсем немного выхлопными газами и майским шашлыком от Ашота.

Его простенькая шашлычная находится всего в квартале отсюда, поэтому я на автомате сворачиваю в прилегающий к ледовой арене двор и еду за сочным вкусом беззаботности и детства. Раньше как раз в это время мы уезжали на дачу.

В наши любимые Коптяки.

Отмывали маленький домик после зимы, стелили разноцветные коврики, застилали газетками стол и до заката работали на маминых плантациях.

Боже, как я это не любила, кто бы знал? Всю эту грязь под ногтями, соленый пот, палящее солнце и жужжащих над ухом комаров.

Брр…

Улыбаюсь.

А сейчас что-то вспомнилось с любовью и ностальгией. Будто тоненькой иголкой от шприца врезалось в сердце и там осталось: в Коптяки хочу!

Парковка перед шашлычной Ашота пустует.

Оставив дочку в машине, нахожу в сумке красный кошелек, когда-то купленный к большим деньгам в Алании, прилетев из которой мы еще месяц жили в натяг, и захожу внутрь.

— Мама дорогая. Какие люди! — хозяин встречает, как и положено кавказцам — с широкой душой и эксклюзивными комплиментами. — Милочка дорогая в гости ко мне заглянула. А какие глаза у тебя! Я ведь уже говорил? Зеленые, мощные, экономные…

— Эксклюзивные? — поправляю.

— А да… Хочу утонуть в них, хватать воздух, мечтать спастись и снова нырять. До самой смерти. И чтобы меня не откачали и не нашли…

— Живи долго, Ашот, — я смеюсь и поправляю воротник блузки.

Мужчина он видный. Высокий, рукастый, готовит вкусно. Иногда классно получить порцию приятностей, но, конечно, всерьез я этот флирт не воспринимаю. Во-первых, предполагаю, что у Ашота есть свои глаза. В которых он давно и безвозвратно утонул и погряз в бытовых детских хлопотах. Такой мужчина должен быть плодовитым.