Глава 1. Давид

Интересно, существует ли Красная книга для задниц? Или может быть общество защиты ягодиц?

Куда жаловаться в таком случае?

Это ведь откровенный вандализм. Зачем дамы морят себя диетами?

Пассивно наблюдать, как выдающийся зад моей соседки по офису тает с каждым днем, становится невыносимо.

Зависнув на остатках от роскошных бедер, сегодня упакованных в свободную белую юбку с разбросанным на ней зеленым горохом, захлопываю дверь, на которую вот уже второй месяц забываю пришпандорить табличку, и слушаю диалог двух дам.

— Как же надоел этот ключ! Постоянно заедает.

— Поставь новый замок, — отвечают впечатлившему меня зеленому гороху весьма скромные синие цветы на бледно-желтом фоне. — Тысячу раз тебе говорила, Милка.

Обе дамочки распрямляются и с претензией уставляются на нас. Вы когда-нибудь видели враждебно настроенный горох?

А если представить, что он в разных туфлях?

Одна узкая лодочка — ярко-зеленая. Вторая — белая.

Это вообще законно так носить?

— Добрый день, дамы! — здороваюсь, застегивая черный пиджак, надетый поверх черной рубашки, и дожидаюсь реакции в виде кивков. — Так… о чем мы? — вспоминаю, куда шел и показываю Наилю путь до лифта. — Сейчас все обсудим, завтра буду готов выйти с конкретным предложением по твоей ситуации.

— Слава богу… Давид Андреевич, я ведь поэтому к вам и обратился. Вопрос щепетильный, могу довериться только профессионалу.

Дзагоев семенит за мной и что-то еще шебуршит с похмелья. Про сложность, свою невиновность и моральную сторону вопроса.

Знаю я эту моральную сторону… Одно млядство да и только.

Но не осуждаю. Каждый сходит с ума по-своему.

Выглядит, кстати, мой новый клиент хорошенько помятым тюфяком с явным алкоголизмом в анамнезе, хотя бывший коллега с Лубянки говорил о Наиле с уважением.

Когда скрипящие двери узкого лифта начинают закрываться, замечаю, как соседка намеренно замедляет шаг, поэтому со странным, мрачным удовлетворением успеваю задержать механизм ногой.

Синие цветы почти силой затаскивают горох к нам на огонек.

В нос бьет стойкий смешанный аромат дорогого коньяка и сладкой ванили. Дамочка не прибухивает, нет. У нее духи такие… опьяняющие. Я каждый день улавливаю этот шлейф в коридоре.

— Господи, я сейчас умру! — она негодующе шепчет своей спутнице, касается пальцами цепочки на шее и поочередно посматривает на нас, раздувая аккуратные ноздри и поправляя русые пряди. — Ну и перегар…

Дзагоеву хоть бы хны. Судя по всему, ему жить дня три осталось.

Мне — тем более по хрен. Я калач тертый. Любые женские манипуляции проходят мимо без остановки. Так же, как и зашли. Сквозняком. Камень расшевелить легче, чем мою устойчивую психику. Во-первых, годы работы в структуре. Во-вторых, все-таки в одиночку дочь вырастил. Она у меня свиристелка та еще. Теперь, слава богу, мужу жилы выкручивает. Ничего, ему полезно.

— А вы не знаете? — соседка задирает острый подбородок и стреляет в меня взглядом.

— Смотря что, — отвечаю расслабленно.

Бабы же как дети. Только показал интерес — потом с шеи не слезут.

— Кто это у нас такой смелый? Курит на этаже…

— Смотря что…

— Сигареты, конечно. Найду — все ноги повыдираю. — строго смотрит.

Просто ради интереса сверяюсь.

Мой рост — метр девяносто.

Ее — метр без девяносто.

Вывод: максимум, что она может повыдирать, это волосы у меня на коленках. И то, если нагнусь.

— Так вы знаете курильщика?

— Не знаю. Но как увижу — передам, чтоб ходил и по сторонам оглядывался, — заверяю с иронией, которая остается незамеченной.

— Буду премного благодарна. — отворачивается и выпрямляет плечи.

На первом этаже офисного центра расходимся как в море корабли.

Оказавшись на улице, первым делом закуриваю и тут же теряю всякий интерес к соседке с обувной гетерохромией. Мало ли в жизни вольтанутых?

Шагаю в сторону кофейни и пытаюсь серьезно вникнуть в проблемы Наиля.

Попутно наблюдаю, как молодой парнишка на электросамокате, летит навстречу открытым переломам и трепанации черепа. Правда, получить эти бонусы он решил с помощью моего автомобиля, бережно припаркованного у дороги.

Один четкий «ба-бах», одно не особо четкое «блядь» от меня и несусь туда. Озверевший и раненный. Подскочив к черному «Вольво», поднимаю негодяя за шкварник и осматриваю внушительную, уродливую вмятину на левом крыле.

Молодой трясется от страха.

Сколько ему лет? Пятнадцать? Семнадцать?

На вид — альпака. Парнокопытное. Из семейства верблюдовых.

Прическа эта дурацкая — с химией на башке и пушистой кудрявой челкой русого цвета. Выдающиеся передние зубы, в ушах сережки. Еще и жуется, сученыш.

— Это че за херня? — рявкаю, сжимая худую руку.