— Нет, я, конечно, спрошу твоего желания, но… Если у вас с отцом такое взаимопонимание, то я не считаю правильным препятствовать вашему общению. Я ему предложила, чтобы ты к нему переехала. Предлагаю тебе. И это не акт того, что я наказываю тебя. Это тяжёлое и болезненное решение. Но если ты хочешь жить с папой…

Мила сделала шаг назад, не веря в то, что я говорила. Я набрала в грудь побольше воздуха:

— Но если ты хочешь жить с папой, я пойму это.

Елена подала голос тихо:

— Нет. Мила не хочет жить с папой. Мила хочет тебе трепать нервы, вот и всё.

Дочка насупилась и посмотрела на младшую с сарказмом, намекая на то, что ну давай, скажи правду. А Мила взмахнула руками:

— Я подумаю.

Но вечером мне всё-таки пришлось заглянуть к младшей дочери.

— Я не понимаю, почему вообще в разводе дети должны кого-то выбирать.

— Я тебя не заставляю выбирать, — тихо произнесла я, опускаясь в небольшое кресло, которое стояло напротив окна со столом. — Я не заставляю тебя никого выбирать. Я понимаю, что папа — это папа, мама — это мама. Но я не хочу, чтобы ты жила со мной и постоянно испытывала злость на меня, Мил.

— Я не злюсь.

— Поверь, в этой ситуации я меньше всего хотела того, чтобы появилась на крестинах Арса любовница отца. Почему ты ненавидишь меня за то, что я пыталась сохранить хоть какое-то чувство самоуважения? — шепотом спросила.

— Я тебя не ненавижу. Я не понимаю, почему, когда взрослые разводятся, дети должны кого-то выбирать. Я не хотела никого выбирать. Я хотела быть и с мамой, и с папой. Я до сих пор хочу быть и с мамой, и с папой. Я была достаточно взрослая для того, чтобы понимать, что происходит в семье. Но то, что произошло дальше… Как мы жили? Нет, мам. Мы лучше жили с папой.

— То есть ты меня обвиняешь в том, что я развалила брак? — уточнила я дрогнувшим голосом.

Мила соскочила с кровати, запустила пальцы в волосы и резкими шагами стала мерить комнату:

— Я никого не обвиняю. Я просто не понимаю, почему два человека не могут договориться. Хорошо, вы разлюбили друг друга. Но почему вы не можете просто ради детей оставаться семьёй? Почему вам надо враждовать? Почему отцу надо выдерживать эту дебильную дистанцию, намекая на то, что раз со мной не хотят общаться, я не буду навязываться? Почему он просто не мог поступить по-человечески? Почему мы не могли остаться в России? Почему мы не могли остаться в нашей квартире? Не могли приезжать в наш дом? Мы же всё это могли сделать. Вы же могли по-прежнему продолжать жить под одной крышей.

Я опустила лицо и облизала губы. То, что говорила Мила, было похоже на какой-то сюрреализм.

— В смысле — мы могли жить под одной крышей? — переспросила я ошарашенно. — Жить, знать, что твой отец уезжает к любовнице, а потом как ни в чём не бывало вставать и готовить ему завтрак? Так нам надо было жить?

— Да причём здесь это? Вы могли просто договориться.

— Мы договорились. Когда разводились, что вы остаётесь со мной. Мы договорились о том, что я получаю недвижимость, имущество. Мы договорились о том, что мы разводимся, расстаёмся, расходимся. А ты хочешь, чтобы у нас был договор о том, что мы сохраняем семью ради детей? А тебе в этой семье понравилось бы жить, где я постоянно со слезами на глазах, а он с ненавистью глядит на меня, потому что я мешаю ему быть с той, которую он выбрал?

— Он не выбирал другую, мама. Если бы он выбрал другую, он был бы инициатором развода. Но инициатором развода была ты. Поэтому папа не выбирал. Ты просто его лишила выбора.

Она говорила так зло и отчаянно, что мне казалось, мы сейчас пытались объясниться друг с другом на разных языках. Я ей про тёплое, она мне про мягкое.

— Мил. Я тебя очень люблю. Настолько сильно, что я себе сейчас сердце на лоскуты режу тем, что рассуждаю с тобой о вероятности того, что ты будешь жить с папой. Но я ничего больше не могу для тебя сделать. Я не могу закрыть глаза и посчитать, будто бы действия отца ни к чему фатальному не привели. Привели.

Я вышла из дочкиной спальни и долго не могла уложить Арсюшу. Он задавал множество вопросов: когда папа приедет, когда мы пойдём гулять, когда у меня здесь появится тренажёрка.

Арсений был тем ребёнком, который заполнял всё пространство только собой. Да, сын Баринова.

Но по факту — Волкова.

Рано утром в дверь позвонили. Напряжённо рассматривая в домофон курьера, я не могла понять, что он привёз. Коробка была здоровенная, большая.

Я открыла дверь и услышала голос:

— От господина Баринова подарок.

Коробка медленно, мягко опустилась на порог. Курьер снял крышку, и я сделала шаг назад.

Скотина Баринов.

В коробке сидел щенок немецкой овчарки.

Ещё уши даже не встали.

А на шее у щенка — здоровенный розовый бант.

Глава 11

— И, мам, мы что, его оставим? — Тихо спросила Лена, придерживая меня за плечо.

Курьер мялся на пороге, пытаясь понять, что же надо делать.