Конечно, жаль. Наверняка хотела в подробностях рассказать мне про холестерин или пожаловаться на загадочное покалывание в правом подреберье.

А я ей и не вру.

Врать я не умею. Я действительно больше не врач. Во всяком случае, не тот врач, которым была еще вчера.

Я вообще больше не знаю, кто я такая.

– На отдых едешь? – продолжает соседка свой допрос, методично пережевывая.

– Ага. На отдых.

– А чего одна?

– Да так…

Беру жесткую подушку, пахнущую хлоркой и прачечной, отворачиваюсь к стене. Всем своим видом показываю, что разговор окончен.

Монотонный стук вагонных колес тут же превращается в моей голове в ритмичный писк кардиомонитора.

Моя случайная попутчица точно подавилась бы куриной ножкой, если бы узнала, каким врачом я была.

Моя специализация всегда вызывает повышенный интерес. Я хирург. Но не вырезала воспаленные аппендициты. Не собирала по кускам жертв ДТП.

За свою карьеру я выкачала цейнтнер чужого жира, перекроила десятки неидеальных носов и установила столько силиконовых имплантов, что ими можно было бы засыпать небольшой песчаный карьер.

Я делала людей красивыми. Я дарила им уверенность в себе. И гордилась своей работой.

Еще неделю назад я была успешным пластическим хирургом.

Теперь моя работа кажется мне бессмысленной и лживой.

Потому что стоит мне закрыть глаза, как под веками снова вспыхивает ослепительный свет бестеневой лампы. Синяя разметочная сетка на бледной коже.

Я вспоминаю, как ласково гладила по голове свою лучшую подругу Зою перед подачей наркоза. Как она тряслась от страха на каталке, хватала меня ледяными пальцами и отчаянно шептала: «Сделай мне красиво, Дин. Пожалуйста! Я только тебе доверяю».

И я сделала. Безупречный анатомический профиль, ювелирный, невидимый шов. Как для себя старалась.

А потом накатывает другое воспоминание. Липкий, парализующий холод, прошивший позвоночник, когда я без стука толкаю тяжелую дубовую дверь кабинета Ярослава.

Удушливый, сладковатый запах зоиных духов. Сброшенный на пол мужской пиджак. И банальнейшая картина.

Пришла однажды жена на работу к мужу без предупреждения...

Как врач, я привыкла к физиологии. Меня не удивить чужим голым телом. Но я никогда не думала, что процесс совокупления со стороны может выглядеть так нелепо и... животно. А уж когда на столе пыхтит твой любимый муж, а под ним извивается лучшая подруга, эта анатомия становится по-настоящему тошнотворной.

Но страшнее всего было то, за что в первую секунду намертво зацепился мой профессиональный взгляд. Распахнутая шелковая блузка Зои. И идеальная, обнаженная грудь – моя безупречная работа, которую Ярослав так увлеченно и жадно сминал пальцами.

Мне до одури жаль потерянных лет. Жаль себя.

И я ненавижу Ярослава, которого так преданно любила. Ненавижу свою профессию.

Потому что они предали меня оба.

До привкуса крови кусаю нижнюю губу, до боли в скулах вжимаясь лицом в жесткую наволочку. Слезы всё-таки прорываются сквозь плотно сжатые веки, но я глушу в себе всхлипы.

Не хочу, чтобы соседка по купе знала, что я плачу.

3.

Когда я положила на стол заявление об уходе, у главврача даже очки запотели.

Мила Юрьевна знала меня еще зеленым интерном, всегда пророчила большое будущее и любила повторять, многозначительно тыча пальцем в потолок: «Назарова, когда-нибудь к тебе на подтяжку придут с самого верха»

Причем, с таким видом, словно ко мне пожалуют архангелы, не иначе.

– Все, Мила Юрьевна, – кивнула на еще теплый от принтера лист бумаги со своей залихватской подписью. – Я больше не могу.

Я торопилась. И боялась, что главврач будет уговаривать, и я, стесняясь ей отказать, малодушно соглашусь. Потому что свою работу я всё-таки любила.

А вот, если бы Мила Юрьевна сразу сказала что-то пафосное, из серии «мы приносим людям счастье», я бы, наверное, сразу сбежала. И даже слушать не стала. Пластические хирурги – не аисты, я это точно знаю!

Но наш разговор пошел совсем не по тем двум векторам, что я заранее просчитала.

– Чего ты не можешь, Назарова? – Мила Юрьевна хитро прищурилась.

– Грудь не могу делать. И носы тоже. Я скоро начну с людьми на улице здороваться и мысленно им скулы размечать маркером.

Она сняла очки и устало потерла глаза:

– Зарплата не устраивает или клиентки пошли слишком капризные?

– Просто не могу, и все, – ответила я куда резче, чем планировала.

Как мне объяснить этой пожилой женщине настоящую причину? Как сказать, что меня физически тошнит от осознания своей бесполезности.

Годы учебы, бессонные ночи, сотни операций привели к тому, что я собственными руками вылепила идеальную игрушку для своего мужа.

А ведь звоночки были, просто я в упор не желала их замечать.