— Пока непонятно. Не разделяю восторгов, нужно понаблюдать.

— Ты видела его вблизи? У него веснушки есть, представляешь? Это совершенно обезоруживает.

— Разве?

— Да, обрати внимание. Очень собранный молодой человек с теплыми глазами. Сейчас модно до пятидесяти лет искать себя и дурака валять, я думала, шалопай очередной. Ан-нет. Соображает. Ну я так, задала пару вопросов, проверить. На первый взгляд — разбирается. Сильно не люблю дураков, ты знаешь. Деньги ему в наследство достались. Отец болеет, и отписал на него много чего. Он долго работал заведующим в частной клинике и сейчас будет собирать свою команду, это интересно. Столько энтузиазма.

Болеет, значит, отец. Григорий Морев. Я его помню.

«Да он втрескался в тебя, глупая, вот и дергает за косички. Радоваться нужно, а не жалобы писать. Дура-дурой». Переглядки с участковым, смех. Я одна в кабинете с тремя взрослыми огромными мужиками. Страшно. Им всем смешно. Я мышь. Слепая мышь — Морев разбил третьи очки за неделю. Я нихрена не вижу. Поэтому его отец запомнился мне больше огромным силуэтом.

Болеет, значит. Я не держу зла, он заступался за своего ребенка. Это мне понятно.

— Знаешь, что я тут подумала? Знаю еще кое-кого смышленого.

— А?

— Тебя.

— А? — вырываюсь из воспоминаний.

— Вы бы отлично смотрелись вместе. Как пара. Ты светленькая такая, а он рыжий. Головы бы прохожие сворачивали, — потирает она ладони и от нетерпения ерзает на стуле.

— Ты... шутишь? Мне не нравятся такие шутки.

Она меняется в лице. Обычно мы смеемся над любыми темами, и она не ожидала резкой реакции. И мне неудобно ее обижать.

— Он, наверное, женат.

Она расслабляется.

— Да нет же. Я спросила.

Глава 4

Верхний порог, его еще называют порогом толерантности - максимальный уровень боли, который человек способен выдержать, прежде чем попросит прекратить воздействие.

— Достаточно.

Произношу я вслух и открываю глаза. Пробегаюсь пальцами по щекам, стираю влагу. Что-то снилось, никак не вспомню, что именно. Что-то плохое, наверное, раз даже расплакалась.

Воспоминания как будто пробили брешь в броне спокойной жизни и теперь то и дело лезут наружу.

Без спроса и по любому поводу.

Да еще и непривычно одной в квартире.

Бабуля поправляет здоровье в санатории и пробудет там еще неделю. Мы согласовали этот период с отпуском Степы, отцом Лизы, и дочка гостит у него. Иначе я не успеваю забирать ее из школы. Степан неплохой отец и Лизу искренне любит, жаль, что как мужчина и человек — не очень. Поначалу я так, конечно, не думала — не влюбиться в молчаливого и загадочного преподавателя было просто невозможно.

Когда забеременела, Степан перепугался до смерти, мне было двадцать, ему — тридцать. Странное дело, но именно он оказался слишком юн для создания семьи.

Никогда в жизни больше не буду никого разгадывать, там, когда последний ребус вскрываешь, может оказаться дырка от бублика.

С другой стороны, у меня есть моя дочка — мое солнышко и сокровище, которую люблю больше жизни. Первые три года Степан делал вид, что ее рождение его не касается, швырял нам смехотворные алименты. Потом вдруг осознал, как мы ему дороги.

Я не стала препятствовать их общению. Он живет с мамой, и та тоже души в Лизе не чает — единственная внучка, наследница. Но замуж за него я не пошла.

От Степана приходит сообщение — фотография Лизы у школы. Дочка улыбается, волосы заплетены в хитроумные косы и повязаны бантом — полагаю, бабуля постаралась. Отправляю палец вверх.

Пока варю кофе, размышляю о будущем.

Уволиться — самое простое решение, которое первым приходит на ум. Не видеть Морева больше. Обходить тот район за километр, пусть школа и находится в пяти минутах.

Сбежать.

Снова, как в восьмом классе. Словно мышь.

Я сжимаю столешницу до белых костяшек, а потом, опомнившись, разминаю пальцы. Дышу. Самое главное, что я вынесла из терапии: я не хуже него. Вообще никого не хуже, а его особенно.

Больше всего на свете я боюсь стать той прежней. Исчезнуть, словно и не было. Раствориться в воздухе.

— Да пошел ты на хрен, Захар Морев, — говорю вслух в пустой кухне.

И отправляюсь на работу.

***

С самого утра в «Искреннем сердце» как в муравейнике. Хотя раньше врачи подтягивались ко времени приемов, да еще и с опозданием в пять-семь минут.

Максим Крапивин, приглашенный айтишник, в белой отглаженной рубашке сыплет терминами. Рядом с ним наш Кузя — тощий, в черной мятой одежде, то и дело запивает энергетиком зевоту и кивает, показывая, что понимает, о чем речь. В принципе.

А может, они вдвоем обсуждают какой-нибудь «Роблокс» для взрослых?

Проходя мимо компов, я показываю Кузе кулачок, тот кивает. Никто из пациентов не должен знать, что за кибербезопасность клиники отвечает третьекурсник. Семенов платил ему копейки, и тот старался, как умел.