— Мама! — восклицает Лиза, вскакивая с лавки, и внутри все сжимается.

Ну конечно — она заплаканная, футболка в красных пятнах, прижимает к лицу пакет, надеюсь, со льдом. Я бегу вперед и крепко ее обнимаю. Подхватываю на руки, прижимаю к себе. Моя маленькая девочка обмякает и расслабляется. Я же испепеляю взглядом Степана.

— Мне совершенно не больно, — сообщает она. — Я не боюсь иголок как Уэнздей, и надеюсь, у меня останется шрам. А завтра мы с папой поедем в боулинг! Чтобы стереть плохие воспоминания.

— Понятно. — Качаю я ее. И обращаюсь к Степану: — Как это случилось?

— Вот только не начинай, иначе в следующий раз я позвоню тебе уже после.

Ты бы и в этот раз позвонил после, если бы не документы, которые забыл взять. Беру себя в руки, и говорю:

— Я просто спросила. Сколько еще ждать приема?

Оказалось, что почти сорок минут. Сегодня, видимо, тот самый день, когда детский профсоюз выдал рекомендацию всем разом упасть с качелей.

Лиза хоть и храбрилась, но в итоге тихо хныкала у меня на руках все время ожидания, а когда нас пригласили — смелая Уэнздей отказалась идти на своих двоих.

А где же Степан? Он проголодался и пошел поискать кафе. Я тоже с работы проголодалась, но это мало кого интересовало. Если бы мы сошлись, то единственное, что изменилось бы — он бы переехал ко мне домой.

Мы с дочкой проходим врачей, я держу ее, пока обезболивают ранку. Приходится и правда наложить пару швов, но шрама, к Лизиному сожалению, остаться не должно. Сотрясения, к счастью, нет. И мы, наконец, выходим на улицу.

Свежий воздух проясняет голову. Такой день сегодня был длинный, нервный. Я держу задремавшую дочку на руках, одновременно пытаясь вызвонить Степана, чтобы узнать, где его машина. Почти не ощущаю ее тяжести, пока несу к парковке.

— Давай она сегодня переночует у меня, утром сама отведу в школу, — предлагаю, когда машина трогается.

— Это моя неделя, — коротко отвечает Степан.

— Мама, папа не виноват. Я сама просила качать сильнее.

Морщусь — ненавижу, когда ей приходится сглаживать углы между взрослыми.

— Я предлагаю. Просто переживаю, вдруг плохо будешь спать.

— Баба Маша ждет не дождется, напекла оладий и печенья.

— Я хочу оладьи! — восклицает Лиза.

— У меня дома — вчерашняя гречка. Не слишком заманчиво, не знаю даже, предлагать ли?

— Фу! Фу! Фу! — хихикает бублик. — Я хочу оладьи со сметаной!

— Но если что-то случится — поднимется температура или стошнит...

— Я сразу тебе позвоню.

В квартире и правда пахнет аппетитной выпечкой, Мария Петровна встречает на пороге в уютном переднике, и Лиза вяло ей машет. Бабуля причитает, охает, ахает.

Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить пару оладий с собой — увы, на ужин меня не приглашают. Зато Степан провожает до лифта, надо же.

— Слушай, завтра я освобожусь пораньше, как раз обещал Лизе съездить в детский центр.

— У нее танцы в два, помнишь?

— Пусть пропустит, какие танцы в таком состоянии? Я за ней присмотрю, мы поиграем во что-то безопасное.

— Ну хорошо. Тогда держи меня в курсе, как обычно.

— Да. Только ты... денег переведи. За лекарства и вход, у меня зарплата только через две недели, и знаешь, я не рассчитывал на траты. Лиза и так целую неделю живет у меня, и ты ни разу не предложила вернуть часть алиментов.

Спустя пять минут я хлопаю дверью такси.

— Извините! Тяжелый день!

Надуваю губы. Какую часть от восьми тысяч ему надо вернуть, учитывая, что только танцы стоят шесть в месяц?!

Каждый раз, когда мне кажется, что он повзрослел и изменился, Степан мастерски меня приземляет. Вдруг наваливается усталость, которую последние часы игнорировала. Одиннадцать скоро. Я зеваю, а потом выключаюсь прямо в такси на целых две минуты.

Но успеваю увидеть сон, как будто Морев раскачивает меня на качелях все выше и выше. Мне сначала смешно, а потом вдруг становится страшно.

— Приехали.

Глава 7

— Папа сказал, школьный проектор, как всегда, сломается, поэтому мы нарисовали плакат. На всякий случай.

Следом приходит еще один кружочек, записанный в машине. Лиза, волосы которой заплетены в две косички, а на подбородке пластырь, показывает нарисованного динозавра, который в четыре раза больше схематичного человечка рядом с ним.

— Гигазавр, мама!.. — начинает Лиза. Доносится голос Степана, и дочка поправляется: — Ги-га-но-то-завр, — Лиза закатывает глаза и следом слегка прищуривается на мой манер. Представляю, как его бесит каждый раз видеть в ней меня.

— И мама, людей в то время не было, поэтому человек нарисован схе-ма-тич-но. Чтобы показать соот-но-шение размеров. Люди появились только через сто тысяч лет... Папа говорит, что сто миллионов, но какая разница?

Действительно. Для человека, которому восемь, что миллион лет, что тысяча — один фиг многовато. Впрочем, для меня тоже. Прочищаю горло и, не замедляя шага, записываю ответ: