И мне стало не по себе, я стала считать, вспомнила, что иша называли крик с минарета примерно после девяти вечера, когда совсем стемнеет, а значит прошло примерно три-три с половиной часа. Это было много. И, если это рута*, то беременность уже не спасти, но у Гюль ещё есть шансы остаться живой и относительно здоровой.

Но это точно не то, что было во флаконе, который я так и не забрала у Хатидже, потому что от того средства такого бы не было, да и мяты я туда не добавляла.

— Фахрие, — обратилась я к служанке, которая тряслась от страха, — как выглядел флакон?

— Красивый, зелёного цвета, круглый.

Я подумала, что это совершенно точно не мой, хотя жидкости можно переливать.

Да и средство от отёков так быстро и так необратимо не могло подействовать, это было что-то другое. Я достала из сумки настойку руты душистой*. Это было средство для гнойных ран и язв, но для беременных и для приёма внутрь абсолютно противопоказано.

(*Рута душистая обладает сильным абортивным действием, способна вызывать выкидыш.)

— Фахрие, — позвала я девушку — понюхай, так пахло?

Она замотала головой:

— Мятой пахло.

— Ты пробовала? — спросила я, зная, что Гюль вполне могла сначала дать лекарство служанке, с её-то подозрительностью.

Она кивнула.

— Попробуй!

Фахрие испуганно взглянула на меня.

— Не бойся, попробуй каплю на язык и сразу прополощи водой, тогда тебе не повредит, — успокоила я её, и капнула каплю настойки ей на ладонь.

Она сморщилась:

— Горечь похожа.

Следующие несколько часов я занималась тем, что пыталась остановить кровотечение, и вывести токсины.

И поэтому, когда настал рассвет, стало понятно, что жить Гюльбахар будет, и даже хорошо, но вот только она больше не была беременной.

— Как мой ребёнок? — спросила Гюльбахар.

— У тебя был выкидыш, Гюль, —не стала я скрывать, — ты выпила отвар руты, и хорошо, что я была рядом, мне удалось спасти тебя и остановить кровотечение.

Сначала Гюльбахар замолчала, потом закрыла глаза, и это было страшно, она полулежала, и в рассветном свете лицо её казалось лицом мертвеца.

Спустя несколько мгновений она открыла глаза и глухим голосом сказала:

— Ты хотела уехать?

Я сначала не поняла зачем она это спрашивает, но подтвердила:

— Да, я собиралась уехать.

А потом я подумала: «Неужели Гюльбахар решила, что я так ей отомстила?»

И добавила:

— Но не такой ценой.

— Уезжай, — хрипло сказала Гюль.

— Зачем мне уезжать теперь? Я бы хотела за тобой последить, чтобы не возникло осложнений.

— Нет! Ты здесь больше не нужна. Уезжай, прямо сейчас.

Я пожала плечами, отказываясь понимать действия женщины.

Но всё стало понятно, когда я, собрав саквояж, повернулась, чтобы направиться к выходу из покоев.

— Никто не должен знать, что здесь произошло, — сказала Гюльбахар.

Глаза мои расширились:

— Ты собираешься симулировать беременность?

Я сначала спросила, а потом поняла, что зря. Глаза Гюльбахар сверкнули злостью:

— Твоё дело молчать, целительница, и убраться отсюда, пока я не передумала.

Я вышла из покоев, меня пошла провожать Фахрие, я ей стала давать наставления, что делать в следующие три дня.

Она всё выслушала, и напоследок я её спросила:

— Ты понимаешь Фахрие, что твоя госпожа не сможет симулировать беременность?

Служанка кивнула:

— Эфенди-катын не будет этого делать. Она обвинит вас, вас догонят, поймают и казнят — сказала она. — Вы не успеете уехать, Саломея-ханым.

Потом поклонилась и пошла обратно к своей госпоже, оставив меня в растерянности. Неужели это правда? Но, что-то мне подсказывало, что именно так всё и будет.

Больше я не сомневалась.

А в моей комнате меня ждала Равшана, которая металась из угла в угол, и взволнованно произнесла:

— Саломея-ханым, я слышала, что тебя вызывали к эфенди-катын, но уже надо спешить.

В этом я была с ней согласна.

И я, не став тратить драгоценное время на то, чтобы переодеться или освежиться после бессонной ночи, я накинула платок, и пошла вслед за служанкой, которая потянула меня куда-то в сторону коридора для слуг.

На выходе из дворца я увидела Хатидже, и вдруг поняла, что если кто и должен всё знать, то только она.

Насколько можно кратко, я всё рассказала Хатидже. По мере моего рассказа лицо её мрачнело. Но в конце она только и сказала:

— Ступай, буду надеяться, что русский князь позаботился о том, чтобы корабль ушёл из Истанбула уже сегодня.

И она меня обняла.

Глава 18

В карете был полумрак, пахло травами и пирогами одновременно, на лавке сидела Фатима, вся закутанная, словно в поход собралась, но, наверное, так и было, и вид у неё был испуганный:

Стоило мне забраться внутрь, как она вцепилась в меня:

—Э, Алла, Саломея-ханым, я уже думала пропаду.

— Да что случилось?

— Я боялась, что тебя не отпустят, — после чего Фатима замолчала, —или ты забудешь про меня.

Я удивилась: