— Я немного вас не понимаю, — прошептала она, и ее голос выдал нервы.

Я почувствовал, как на губах растягивается насмешливая улыбка.

Я протянул руку. Мои пальцы дрожали. Не от волнения. От усилия сдержать трансформацию. Кожа на костяшках побелела, ногти впились в ладони.

— Ты выглядишь вульгарно, — жестко произнес я, но мой голос, который должен был прозвучать дерзко, почему-то стал хрипловатым.

— Но… это модно, — растерянно пробормотала она. И в ее голосе, в ее глазах скользнула неуверенность. Точно такая же, какую я видела в глазах моей мачехи, когда речь заходила о ее внешности.

— Служанки сказали, что это прическа из журнала, — ответила Анна, а ее бледные руки смяли салфетку.

Переживает. Нервничает. От меня не ускользали малейшие жесты ее волнения.

— Служанки идиотки, — отрезал я. — А ты? Ты тоже решила, что если наденешь чужое платье и накрасишь губы, то станешь кем-то другим?

На этот раз ее щеки вспыхнули румянцем.

Ярким, живым румянцем. Кровь прилила к лицу, сделав глаза влажными и блестящими. Она стала еще более похожей на Аннабель. На ту, смеющуюся, живую Аннабель, которую я любил.

И это сводило меня с ума.

Потому что эта почти Аннабель смотрела на меня с тревогой. Потому что эта почти Аннабель дышала чаще. Я видел, как вздымается её грудь под тонким шелком. Я видел, как на нее смотрел Валькарт. Как смотрела на нее служанка, унося грязную посуду.

Они видели красоту. Они видели женщину.

Мою женщину? Нет. Женщину, которая заняла её место.

Но дракону было все равно на логику. И это выводило меня из себя! Зачем? Зачем она это сделала? Чтобы понравится мне? Занять место Аннабель? Да, видимо, на то и был расчет. Платье я еще мог понять. Я вчера сам выделил его. Но вот прическа, макияж и даже запах ландыша — это было уже ее инициативой.

Мне хотелось схватить ее за горло. Но я еще не знал, сожму ли я пальцы, чтобы придушить за эту “шутку” или просто буду держать, чтобы чувствовать, как под ее кожей бьется пульс.

Жар внутри меня стал невыносимым. Я почувствовал, как на пальцах правой руки, скрытой в складках камзола, кожа начала трескаться. Мелкие, болезненные разломы, из которых сочился золотистый жар. Чешуя проступала сквозь человеческую плоть, царапая изнутри.

— Сними это, — резко и громко приказал я. Мой голос в тишине столовой прозвучал как удар плетью.

Анна побледнела.

— Платье? Но… Себастьян сказал…

Ее глаза расширились от удивления и возмущения.

— Сними эту маску! — рявкнул я, теряя контроль.

Боги, я никогда не терял над собой контроль. Я всегда мог сдержаться. Но сейчас я повысил голос. Впервые за свою жизнь. Я почти кричал. И мысль о том, что я сорвался, вызвала у меня новый приступ ярости. Сорвался из-за кого? Из-за какой-то жалкой “подделки”?

Я не помнил себя. Все было как в тумане.

Я схватил её за подбородок. Грубо. Жестко. Мои пальцы были горячими, почти обжигающими. Она вскрикнула, пытаясь отстраниться, но я держал крепко, глядя в ее глаза, в которых отражался ужас и боль.

«Она специально это делает», — пронеслось в голове бешеной мыслью, еще сильнее разгоняя кровь, а вместе с нею и ярость. — «Она хочет привлечь внимание. Она хочет, чтобы на неё смотрели. Она хочет заменить сестру не только в браке, но и в глазах света!».

Эта ложь была спасительной. Она позволяла мне злиться. Злиться на неё, а не на себя. Не на своего монстра, который сошел с ума.

— Ты думаешь, ты красивая? — гадким голосом шипел я, наклоняясь к её лицу.

Запах ландышей смешался с запахом её страха — кисловатым, острым.

— Ты думаешь, этот цвет тебе идет? Ты просто дешевая актриса в чужом театре, Анна. Дешевка, которая возомнила, что если напялит на себя чужое платье и размалюет лицо, станет кем-то другим.

Глава 34. Дракон

Я видел, как дрожат её ресницы. Как она пытается сохранить достоинство, несмотря на боль в челюсти.

И вдруг мой взгляд упал на её волосы. На ту самую высокую прическу, которая так бесила меня. Она открывала слишком много. Слишком много шеи. Слишком много уязвимости.

Рука сама потянулась к её голове.

— Позвольте… — начала она, задыхаясь, но я не дал ей договорить.

Мои пальцы, уже частично потерявшие человеческую форму, вцепились в основу прически. Я дернул длинную шпильку и вытащил ее из прически, как вынимают меч из ножен.

А потом рванул ворот ее платья.

“Остановись!”, — кричал я себе. Но я не мог.

Локоны, тщательно уложенные служанками, рассыпались по плечам тяжелой золотистой волной. Они упали на голубой шелк, контрастируя с ним, делая ее еще более заметной, еще более живой.

Анна ахнула, хватаясь за голову. Шпилька хрустнула в моей руке, сломавшись надвое.

— Зачем вы… — теперь в ее глазах горело возмущение и ярость. Она прижала вырванный лоскут рукава к своему плечу. Разорванное кружево свисало вниз, а ее пальцы дрожали.