На столе лежал журнал. Глянцевый, тяжелый, с обложкой, на которой улыбалась модель в небесно-голубом шелке. Я потянулся к нему. Движение вышло резким, раздраженным, словно я хотел смахнуть пыль.

Пальцы сомкнулись на краях. Я листал, не вчитываясь, просто водя взглядом по эскизам. Высокий пучок, золотистые пряди, скованные длинной шпилькой. Открытая шея. Оттенки сезона. Инструкция по плетению для служанок.

Она не лгала.

“Мне запрещено было даже близко подходить к нему! Это для Аннабель!” - слышался ее крик. Он все еще звенел в ушах.

От этого знания по желудку поползла тошнота. Не к ней. К ним. К ее родителям.

В висках пульсировало. Знакомый, старый укол.

Я вспомнил день, когда он привел мачеху. Как он вошел, ведя за руку ту женщину. Как сказал, глядя в потолок: «Теперь это твоя мать».

Как в доме, где ещё пахло мамиными духами, появилась другая.

Чужая. С нервной улыбкой и глазами, полными страха и надежды.

Я ненавидел ту фальшь. Ненавидел навязанную замену.

А потом я вспомнил, как она однажды надела платье как у моей матушки, сделала прическу, как у нее. И в этом виде мадам Замена явилась на ужин.

Я опрокинул на нее бокал. Как бы случайно толкнул его локтем. Пока слуги бегали с салфетками, пытаясь спасти платье, я решил для себя. Никто не смеет копировать мою мать. Она была единственной и неповторимой.

И сегодня я увидел то же самое.

Но, может, тогда я тоже неправильно все понял? Может, это была просто мода? И мадам Замена хотела ей следовать? После моих слов, что я не назову ее матерью из-за того, что мне стыдно даже стоять рядом с ней.

Мысль была скользкой, опасной. Я отогнал её.

Почему меня вообще это волнует?

Я должен был думать о ней. О своей истинной. Об Аннабель, которая сейчас, возможно, мерзнет в чужом подвале или плачет, запертая в комнате.

Должен был строить планы, вызывать сыщиков, трясти магистрат, раздавать взятки за молчание направо и налево.

Вместо этого в голове навязчиво, как назойливый мотив, звучало:

«Я ненавижу голубой».

Я помнил дрожь её пальцев, когда она сжимала флакон. Помнил бледные, до синевы костяшки. Помню босые ступни на паркете.

Это не имело права застревать в памяти. Это не имело права быть важным.

Глава 38. Дракон

Я ждал рыка. Ждал, что зверь внутри взметнется, потребует крови, укажет на ошибку, заставит действовать.

Но дракон молчал. Он свернулся в темноте за грудной клеткой, тяжелый и неподвижный. Не требовал. Не рвался. Просто… слушал. Это спокойствие бесило меня сильнее любого безумия.

Я сжал перстень. Обсидиан врезался в кожу, оставляя вдавленный след. Раз. Два. Три. Не помогло. Я встал, подошел к буфету, налил в хрусталь янтарного коньяка.

Сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

Пальцы сжались.

Хрусталь лопнул, расслоился, кровь смешалась с алкоголем, потекла по запястью. Я не вытер.

Пусть течет. Пусть болит. Боль возвращает ясность.

Я попытался собрать мысли, вызвать в памяти отчет Валькарта, порты, тоннели, ориентировки.

Но перед глазами вставала только комната. И она. Не образ. Не замена. А злая, растрёпанная, настоящая девушка. Сестра той, которую я люблю.

Тихий стук в дверь заставил меня поднять глаза к двери.

«Может, она решила прийти и извиниться, как полагается, за внезапную вспышку? За свое поведение?» — пронеслось у меня в голове.

Стук повторился.

Я молчал. Конечно же, я приму извинения.

— Войдите, — произнес я, уставившись на дверь.

В столовую вошел Себастьян. Дворецкий двигался по краю комнаты, стараясь не наступать на осколки. Его взгляд скользнул по столу, по разбитому стеклу, по моей руке, с которой капало на ковёр.

Он замер. Ждал приказа.

Я смотрел на него. Не видел. Слушал, как где-то за стеной тикают часы.

Секунды тянулись, густея. Слишком долго. Я знал, что он ждёт приказа. Убрать. Стереть. Забыть. Но я молчал.

Воздух между нами накалился.

— Уберите всё. И… купите ей платье, — сказал я наконец. Голос прозвучал ровно. Бесцветно. Будто я просил принести дрова для камина.

Себастьян не шелохнулся. Я встал и сделал шаг к окну, отвернулся. Ландыш всё ещё стоял в воздухе, сладкий и удушающий. А я не хотел, чтобы дворецкий видел мое лицо сейчас.

— Не голубое, — добавил я, тут же стиснув зубы.

Пауза растянулась. Я почувствовал, как слова повисают, обнажая слишком много. Я резко обернулся, отсекая неловкость.

— Любого другого цвета. Который ей нравится, — холодно приказал я.

Как только фраза покинула губы, я понял, что зашел слишком далеко. Слишком лично. Слишком… близко. Раздражение вспыхнуло мгновенно, защитное, колючее. Нужно было обесценить. Вернуть дистанцию. Загнать жест обратно в рамки долга.