Я подошла к столу. Не шла. Летела. Швырнула журнал на полированную поверхность. Он ударился, разлетелся, страницы веером раскрылись на эскизах. Бокал слетел на пол. Тонкое стекло разбилось.

— Вот! — голос сорвался, хриплый, неровный. — Вот ваша «копия Аннабель»! Самая модная прическа сезона! Высший писк моды двора! У каждой второй такая!

Я листала страницы дрожащими руками, бумага шуршала, как сухие листья.

— Думаете, я так хотела выглядеть?! Я не выбирала это! — выдохнула я, и слова вырвались, как осколки. — Мне принесли! Намазали! Уложили!

Меня несло. Но я уже не могла остановиться. Я швырнула в него голубое платье, комом.

— Я ненавижу голубой! Он делает меня бледной, как покойница! Я всегда его ненавидела! Но это то, что мне принесли сегодня утром! — кричала я, сгорая от ярости.

Впервые за всю жизнь в этом теле я сказала это вслух. Впервые позволила себе вкус, желание, право на «нет». Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.

Я подняла флакон. Стекло холодило ладонь, холодило кровь. Рука дрожала так, что отблески свечей плясали по граням.

— А это… — прошептала я. Голос стал тише. Опаснее. — Это ваш любимый запах Аннабель. Средство для волос. Три сотни золотых за унцию. Из восточных провинций. Мне запрещали даже смотреть на полку, где он стоял. Запрещали дышать тем же воздухом, что и она.

Я бросила его так, что он ударился об пол и разлетелся осколками возле его черных, дорогих, начищенных сапог.

Звук был коротким, резким, финальным. Стекло лопнуло, рассыпалось по тёмному паркету острым веером. Жидкость хлынула.

И тогда пополз запах.

Не облаком. Волной. Тяжёлой, вязкой, почти удушливой. Ландыш. Сладкий, густой, въедливый. Он стелился по полу, поднимался, заполнял пространство, давил на лёгкие, обволакивал горло. Пахло памятью. Пахло ожиданием. Пахло Аннабель.

Адиан не встал.

Не крикнул.

Не дёрнулся.

Его взгляд медленно опустился на лужицу, на осколки, ловящие свет, на смятое платье на полу, на мои босые ступни на камне.

Потом поднялся ко мне. В его тёмных глазах я видела лишь вспышку раздражения, внезапного, глухого сбоя внутри.

Челюсть сжалась. Пальцы, лежавшие на столе, впились в дерево. Он открыл рот. Закрыл.

Тишина растянулась, натянутая, как тетива.

Я не ждала.

Не хотела его слов.

Не хотела его прозрения, его жалости, его ярости.

Я развернулась. Рубашка зашуршала по ногам. Я пошла к двери. Быстро. На адреналине, который ещё держал спину прямой, а подбородок поднятым.

Тяжёлая створка закрылась за моей спиной с глухим щелчком.

И сразу, как только звук отрезал меня от столовой, броня рухнула.

Колени подкосились.

Я схватилась за холодную каменную стену, чтобы не упасть.

Пальцы, только что сжимавшие стекло, теперь дрожали мелко, непрерывно, неконтролируемо.

Адреналин вытек, оставив после себя ледяную, пустую дрожь. Воздух в коридоре казался слишком густым. Стены давили.

Что я наделала?

Мысль ударила в затылок.

Я стояла босиком в каменном лабиринте чужого дома.

Я швырнула его мир на пол.

И у меня не было ни плаща, ни туфель, ни места, куда можно было бы отступить.

Только запах ландыша всё ещё преследовал меня.

Глава 37. Дракон

Дверь захлопнулась.

Хлопок тяжелой двери прозвучал сухо, финально, отрезая её от меня.

И в комнату вернулась тишина. Не та звенящая, натянутая, что висела между нами до этого, а густая, ватная, пропитанная пылью веков и удушающим запахом ландыша.

Я не пошевелился.

Остался сидеть.

Спинка кресла жестко врезалась в лопатки, но я не чувствовал дискомфорта.

Взгляд уперся в полированную столешницу. Я перевел его на россыпь стеклянных осколков. В темную, вязкую лужицу, медленно расползающуюся по стыкам паркета.

Слышалось только её дыхание, удаляющееся по коридору.

Быстрое.

Рваное.

Босые ступни шлепали по холодному камню, не замедляя шаг.

Я закрыл глаза. Воздух в столовой стал тяжелым. Ландыш.

Сладкий, плотный, почти осязаемый.

Он обволакивал нёбо, оседал на языке, лез в легкие, вытесняя кислород. Раньше этот запах был синонимом света, спокойствия, обещания.

Теперь он его запах казался отвратительным. Может, дело в концентрации?

Я встал. Осколки бокала и флакона хрустели под сапогом. Рывком я распахнул окно, видя, как тонкие занавески вылетают на улицу.

Пусть улетучивается запах.

Свежий воздух ударил в лицо, а я вдохнул его полной грудью и вернулся на место.

Меня бесило, что она кричала в моем доме.

Что осмелилась ворваться сюда в ночной сорочке, с глазами, горящими диким, неаристократичным огнем.

Она выглядела не сломанной. И это раздражало сильнее всего. И от этого мой привычный, удобный презрительный холод треснул.

Я не мог вернуть его на место. Просто не мог. Внутреннее равновесие, выстраиваемое годами, сдвинулось на миллиметр. И этого хватило, чтобы всё поплыло.

Не то чтобы я был неправ.

Никогда.

Просто теперь всё стало сложнее.

Я открыл глаза.