Грозен? - Сомнений нет!

Опасен? - Безмерно!

Холодок страха по спине пополз задолго до того, как обдали ее потоком ветра могучие крылья и поняла, что свершится сейчас. Отшатнулась назад, отвернула побелевшее лицо, а потом подхватили ее поперек тела словно стальные крючья, подняли вверх.

Но когда башмачки наконец оторвались от деревянной опоры крыши, и чудовище взмыло в небеса, сжимая безвольное тело в лапищах, она погрузилась в забытье. Не перенесла близости крылатого исполина, уж слишком реален был - слишком велик.

Очнулась Леда на чем-то душистом и мягком. Не открывая глаз, провела рядом рукой – трава сухая… сено… Вот и стебелек щекочет лицо, - махнула ладонью, чтоб отвести от щеки и задела чужую руку. Распахнула глаза, и Годар сразу же отстранился, будто в смущении, что за недобрым делом застали, хрипло сказал:

– Только зря напугал тебя. Теперь и вовсе бояться будешь! И так все по углам пряталась. А я сам-то, хоро-ош… Как отрок хвастливый! Показаться хотел, надо такому статься. Лишь бы поверила.

Через полусомкнутые веки, через дрожащие ресницы смотрела Леда на широкую спину мужчины, сидящего рядом, пыталась осознать, что он и впрямь сейчас нес ее в когтях, будучи настоящим Змеем. Чудеса-а!

И сразу теплое, благодатное чувство разливалось в душе, заставляя губы улыбаться. Хорошо, что он не видит. А Годар вдруг повернулся, пристально глянул в лицо и выдохнул удивленно:

– Думал, заплачешь, уж не знал, как еще повиниться, а тебе смешно. Не пойму...

Невольно желая его утешить, Леда постаралась объяснить, только очень уж откровенно вышло.

– Красивый ты. Страшный и красивый. Дух захватывает. Жаль, почти ничего не помню. И не надо. Не хорошо в лапах летать. Иначе бы если как.

Высказалась и замерла. Зажмурилась от неясных образов, что толпились в голове, а губы продолжали улыбаться. Не это ли его распалило.

– Смеешься, значит? Ах, так!

Опомниться не успела, как накрыл ее губы своими, обхватил ладонью голову, приподнял к себе. Горячий был поцелуй Змея. Горячий и сладкий. Все желания потаенные разбудил, растревожил душу. Леда вроде бы сперва и оттолкнуть хотела, коснулась его плеча, но провела пальчиками по длинным волосам – «и не жесткие вовсе, с чего взяла…»

И когда дальше стал целовать, опускаясь к шее, уже обе руки в его черные кудри запустила, не то снова отстранить от себя, не то крепче обнять.

– Годар, подожди…

А хотела ли остановить? Самой бы про то понять, слишком много всего в этот раз случилось, не ожидала такого, думала до ночи просидеть в одиночестве или до самого рассвета. Разве могла помыслить, что вызволит ее сам князь, да еще в таком невероятном обличье? Ум можно потерять, а не то, что стыд. Так разве ласки его принимать стыдно, если сердце призывно стучит и тело в его руках само тает?

Но упрямо шепчут уста:

– Подожди, Годар…

Тяжело он вздохнул, чуть отодвинулся и лег рядом на сено. Теперь оба в небо глядели. Померкли голубые краски, подернулась высь сизоватой дымкой, только край солнечных теремов за лесом еще мягким золотом освещался. Скоро уляжется светило на покой и тогда вспыхнут на лугах костры, вновь побегут меж людьми незримые нити старинных песен, крепко повяжут родичей воедино.

Вместе сеяли хлеб, вместе славили, убирать тоже сообща станут. И за длинными столами после соберутся большие семьи, на всех будет ломаться первый каравай. Даже самым меньшим по кусочку достанется. Хоть и на ногах еле стоит малышка, а уже частица Рода – крохотная веточка, все заслуги и горести его таящая, от самых глубоких корней.

– Скажи, а не больно тебе становиться таким? – тихо проговорила Леда, не смея даже головы в его сторону повернуть. Еще горело лицо и все дрожало внутри.

Немного помолчав, Годар ответил раздумчиво:

– Нет. Теперь-то привык уже. Прежде было немного. Помню…

– А рисунок зачем? Кто делал?

– Не знаю. Всегда при мне, я родился таким.

– Не может быть! Это ведь…

Замялась. Неловко было вопрошать дальше. Словно тайные сомнения ее разгадав, Годар усмехнулся:

– Ну, посмотри уже на меня, я глаза сомкну, притворюсь спящим.

Леда тоже засмеялась, глубже зарываясь в рыхлое сено.

– Это еще стыдней - за сонным подглядывать!

– Я-то смотрел на тебя… прости уж… долго смотрел…

Задумалась, вдыхая теплый, горьковатый запах сухой полыни, и как только попала в стог сорная трава – не жалуют ее косари. Наконец Леда приподнялась на руках и обернулась на просьбу Годара.

– Спела бы, что ли… Люблю песни твои. Все люблю. Особенно про того Крылатого, что девицу унес.

Леда даже руками всплеснула, вот так поворот. Не удержалась от укора:

– А бранился тогда у печи!

– За то осерчал, что брата нежила, не мог более видеть вас вместе.

– Да он мне самой как брат, - начала объяснять и вдруг ахнула:

– А-ай, ты же сказал, что глаза закроешь!