– Радсей мне друг, и брата бы я такого иметь хотела. Радунечка мне дорога и Арлета славная. Все здесь хорошие люди, и Тека и Михей. А вот про тебя я не знаю еще. Не пойму тебя. Для своих ты хорош. Князь справедливый и заботливый. Я-то сюда пришла только помощи просить у крылатого, чтобы к Лунной деве отнес, а она подсказала, как мне домой воротиться. Нет у меня причин здесь задерживаться.

– Кроме отца с матерью, кто тебя еще ждет на родной стороне? - не унимался князь, словно не слушая ее объяснений.

– Больше никто. И я ни о ком, кроме родичей не скучаю. А то, что прежде на сердце было, то быльем поросло. Вот этой самой горькой полынью. Даже не вспоминается. Я, наверно, не умею любить совсем. Или просто боюсь.

От ее последних слов Годар будто вздрогнул, а потом прошептал, едва слышно, Леда лишь по губам поняла:

– Вот и я так же.

Раздались поодаль молодецкий говор и дружный смех, вошли в загородку из неровных кольев несколько бравых парней. Притихли разом, увидав Князя, поклонились низко. Годар в ответ только кивнул и уже громко сказал, обращаясь к Леде:

– Ну, чего же столбом застыла? За рубашку знатную благодарность прими от меня, да и ступай на княжий двор. Здесь тебе делать нечего. Эй, Вадич! Проводи-ка девицу до терема!

Молвил так и направился обратно в кузню. А Леда пошла рядом с тем, кого Князь в провожатые ей назначил. Признала она молодца, который с Миланой дружил.

Как до светелки своей добиралась, помнила смутно, словно бы во сне. Все речи Годара перебирала в памяти, пыталась понять, отчего так волнуют и тревожат душу его слова. Бывало такое прежде, далеко и давненько уже бывало. И вот случилось опять. К добру ли?

А вечером настигли Леду обычные женские хвори. Даже к ужину не пошла, у себя в светелке маялась. Лежала на постели, свернувшись в калачик, хотела было поплакать, не нашла слез. Уснуть хотела, Годар привиделся, будто бы подкинул ее к небу и сам вослед полетел, раскинув в стороны сильные руки.

Забежала Радуня пожалеть подруженьку, горсть сушеной земляники принесла. Как стало темнеть, заглянула девушка сенная, велела выпить настой из крапивы и конотопа, что сама Арлета сготовила. А чуть позже двери Радсей приоткрыл, попросился проведать занедужившую невесту. Леда войти позволила, и присел молодой князь в подножье ее постели.

– Пряничков тебе на меду принес. Отведай, небось, голодна. Малиновых листьев отвар прими. Полегчает сразу.

Леда поднялась, поправляя подушку, укутывая одеяло поудобнее вокруг талии. Радсей бросил на подругу лукавый взгляд:

– Чего ж не подпоясанная спишь? Суседко привяжется еще, защекочет и напугает.

Леда не спеша пряничек отложила, хлебнула теплый отвар и ответила, важно отдуваясь:

– Никого не боюсь.

А самой вдруг припомнился Сват Наум да прыгающий по лопухам колобок, вот и не верь после этого в сказки. Может, и Годара она зря в напраслине упрекнула, уж больно хотелось задеть, скрывая собственное смущение. Радсей, кажется, нисколько не шутит:

– Тесемочку мою хоть возьми - охранит. Сам вчерась сплел. И откуда ты только взялась, непонятливая такая…

– Спасибо, соколик. Сейчас же повяжусь твоим оберегом.

– Уж не взыщи, лапушка, да только порадовать мне тебя больше нечем. С братом говорить пытался, он и слушать не стал про Лунную долину. Ни в какую тебя не хочет туда нести. Даже как последнюю мою волю не исполнит. Уж я так и эдак, только сердится. Запала ты ему в душу, краса, растрепанная коса…

– Но ведь я того не желала! Ничем его не приваживала, клянусь! Почему же вдруг я? - Леда едва не вскрикнула, прижав руки к груди.

Радсей вздохнул тяжело, рядом на постели прилег на бок, отвернувшись к двери.

– За избранницу тебя признал. За единственную невесту… Вот уж чудо, так чудо, право слово. Ни на одну девку прежде так не глядел, а теперь сам не свой. Да еще мне выговаривает, чтоб я к тебе по ночам не ходил. Дурной вовсе сделался! Даже Арлета его разгадала.

– А что же ты ходишь? Брата дразнишь нарочно, зачем?

Радсей засмеялся, повернулся к ней и поцеловал оголившийся локоток. Леда пальчиками его волосы расчесала, аж зажмурился от удовольствия, едва не мурлычет.

– Лишнего ты и сама мне не дозволишь. Разве не верно? А брат пущай потерзается, любо мне сейчас Старшого обскакать. Хоть и на малый срок. Я ведь все наперед вижу. Ровно другими глазами смотрю, и порой Нижний мир наяву чудится. Даже когда у топленой печки сижу, из-под пола на меня все одно холодком тянет. Зовут в сторожа…

– Ох, Радсей!

Обняла его голову, прижала к груди. Близко-то как, а ведь не дрожат руки, не мечется сердечко, как тогда, при Годаре. Светлая печаль только опустилась на плечи, покрыла тонким незримым платом двоих.

– Яблоками от тебя пахнет… хорошо. Век бы так лежал.

– А от тебя дымом. У костра сидел опять, девиц пригожих песенкой тешил? Вот негодник какой, нажаловалась бы твоей невесте, кабы сама ею не звалась.

– Не серчай, голубушка. Пряничка лучше покушай да ложись почивать с миром.

– И то верно.