Леда вдругорядь надкусила печатный пряник и тут же ойкнула, вынув изо рта крохотный черный уголек.

– С печи, видно, в тесто попал.

– Это к добру, - заметил Радсей.

А потом вдруг внимательно на нее посмотрел и тихо добавил:

– Ровно через год об эту же пору дитя народишь. Будет у вас сын. Назовете Радмиром. Отца своего он славой затмит. Высокий град в чистом поле поставит, и многие народы к своей руке приведет. Ясно то вижу. И уже горжусь. Отдыхай сейчас и не о чем не печалься. Все невзгоды вода унесет. Верь моим словам!

Поднялся легко и вышел, не оглянувшись. А Леда долго еще на постели сидела, откусывала понемножку от медового пряничка, только не очень он теперь сладким казался, щедро политый горючими слезами.

Глава 12. «Безмерно опасен, безумно прекрасен…»

Там тот последний в моем племени легко

Расправит крылья - железные перья,

И чешуею нарисованный узор

Разгонит ненастье воплощением страсти,

Взмывая в облака судьбе наперекор…

Хелависа

Все последующие дни Гнездовье готовилось к празднику Первого колоса. Длиться он будет целые сутки. Днем на поле торжественно проведут обряд срезания пшеничного колоска с зерном еще восковой спелости, украсят его и бережно возложат на специальный постамент наподобие трона.

Затем великие почести воздадут, чтобы прочие колосья на полях знали, как любят и ждут их люди, чтобы зерно наливалось и спело быстрее, собирая живительную силу родной природы: соки земли, силу ветра и милость солнца.

А с наступлением темноты на лугу разожгут костры, устроят народные гуляния с хороводами девичьими, с песнями и играми. Последний всеобщий праздник перед надвигающейся полевой страдой, перед сбором урожая. Оттого-то и рады люди этому дню забав в преддверии осенних хлопот, которые позволят собрать запас на последующую зиму и весну.

Девушки в Гнездовье загодя наряды готовили, обсуждали милых сердцу парней, на ушко друг другу тайные помыслы поверяли, краснели да посмеивались. У кого-то в эту ночь и судьба может решиться. Ведь когда прочно ляжет на землю снежный покров, настанет черед свадеб, так уж водится в этих краях.

Леда третий день в светелке своей сидела, не ходила в общие покои, сказываясь больной. Отчего-то снова страх напал видеть Годара. Не могла себя пересилить, боялась в глаза ему посмотреть. Вот же беда пристала! Думы грустные в голове роились как мошкара – не побывать в Лунной долине, значит, оставаться придется в этом чудном мире. Не в гостях, а навек… Легко ли смириться?

Только Радсею тревоги свои поведала, а он рассудил прямо:

– Судьба твоя здесь быть, видно, так уж решила Живина. Нам ли спорить? Прими, что есть.

– Я же в другое время родилась и выросла, там у меня мама осталась, и что теперь, даже и не повидаться никак? - спорила Леда.

Радсей в потолок глядел, спросил неуверенно:

– А если бы повидаться смогла, вернулась бы к нам обратно? Ко мне?

И сам же себя одернул:

– Да что про меня говорить – сломленный пустой колос! Ах, Ледушка, тяжко мне, а ведь жалобиться не хочу. Креплюсь, потому как долю свою еще с отрочества знаю и давно готов. А все равно тяжко. И тебя понимаю. Только, ответь по совести, вернулась бы сюда, если кто-то другой ждал?

– Быть может.

А у самой опять встрепенулось сердце. Ну, как о Старшем брате речь поведет. Радсей отвечал уклончиво:

– Говорить за него не буду, но и молчать не хочу. Нужна ты здесь. Не зря тебя Лунная мать в наши края привела, указала тропинку. Он тебе пара. Разве не нравится? Вроде бы всем ладен.

– Суров больно. И на ворона похож. Я его боюсь.

А ведь и не называли даже имени. Об одном ли говорили сейчас… Но Радсей смеялся от души, запрокинув голову:

– На ворона! Эко ты сказала, я бы и не подумал. А ведь и впрямь…

– Скажи, ты его видел ли другим, ну… в небе он когда?

Молчал Радсей, сдвинув брови, а губы смешливые уже разъезжались в улыбке. За шутку, верно, принял ее вопрос, и придет же в голову, самой пора давно понять – не бывает такого, чтобы человек Змеем становился да еще летал. Это же тебе не Кот-людоед, и не колобок-попрыгун.

Подосадовала Леда на свою наивность, зажала Радсею смеющийся рот, а когда он на постель повалился, оказалась на нем сверху. И все бы ничего, обнялись как обычно и встали, как раздался позади раздраженный голос:

– Вот, значит, чем наша затворница лечиться удумала! А я все гадаю, жива ли она тут взаперти. Выходит, и не скучает вовсе.

Леда мигом от друга оторвалась, спрыгнула с постели. Годар стоял в дверях, упираясь в косяки руками, рубашку, дареную на днях, Леда на нем сразу признала. Неспешно поднялся и сам Радсей, выглядел довольным, одежду смятую на себе поправил и глуховато сказал: