Пусть присядет человек, обогреется, глядишь, и сам после с миром уйдет. Ярок нынче огонь, великую силу имеет против всякого зла. Арлета на своей земле хозяйка, ей ли страшиться лесных ходоков. Лишь бы к доченьке соваться не смел. "Пень дремучий!"

Но Михей и сам все понимал, подсел на бревно к костру, отложив в сторону свою батожину, загляделся на огонь. Тут к нему Леда и подошла, разломила пополам большой пирожок с творогом, предложила половинку.

– Здоров будь, Михей Потапыч!

Угощенье принял с поклоном, только рыкнул слегка, глядючи исподлобья:

– Сказано тебе было, по батюшке только в крайнем случае зови!

– Хорошо, хорошо!

«Можно, подумать, не знаем мы твоего батюшку…»

Легко было у нее на душе, вместе с Радуней с получасу назад пригубила она смородиновой настойки, что сама Арлета готовила. Всего-то по глоточку каждой досталась, уж больно строга нынче хозяйка Гнездовья, а все равно греет душу с непривычки удивительный привкус недозрелого винца, дикими травами оно пахнет, высохшей на солнце корой, молодым березняком и сонными овражками, на дне которых, вдоль ручья, разрослись смородиновые кусты.

– Как она тут? Хоть ряденько меня вспоминает? - вопрошал Михей дрогнувшим голосом.

Леда пару раз быстро ресницами хлопнула, улыбнулась лукаво:

– Дел полно, может, и запамятовала…

Медведь голову опустил, и Леда немедля сжалилась, тронула товарища за плечо.

– Помнит, помнит, не забыла! Еще заботушка ее берет, как ты там один, не пристала ли какая хвороба. Или напротив, не женился ли часом? При твоей-то знающей матушке недолго успеть.

– Брось шутки шутить! Никто мне теперича не нужен! Ее буду ждать, - Медведь выпрямил спину, заоспел довольно.

Тогда Леда вздохнула сочувственно, снова погладила по крашеному льну, что на крутом плече натянулся туго, в самое ухо шепнула:

– А ежели не отдадут?

– Умыкну! - не то сказал, не то рыкнул Михей. - Сама бы того желала. Одна мне теперь радость в жизни и осталась, без нее света белого не вижу. Синицы в ветвях щебечут, а мне смех ее звонкий чудится, косуля мелькнет в кустах, а мне платочек белый мерещится.

Леда даже слов на то не нашла, лишь приподняла изумленно брови и руками всплеснула.

«Надо же, какие медвежьи страсти!»

Рядом на бревно тяжело опустился Годар, с прищуром на гостя глянул.

– Что ж ты, мил человек, хлеб наш в руках крошишь, али не хорош?

– Благодарствую за угощение! Рад ваши празднества разделить по чести.

Хоть кусок в горло не лез, но князя Михей уважил, проглотил половинку пирога и запил из баклажки, что подал ему Годар. И потеплел взгляд князя, усмехнулся уже по-доброму, пошутил:

– Осталось тебе только через костер с нашей девкой прыгнуть, вовсе приживешься здесь.

– Прыгнул бы и не осрамился, да вот беда, деревяшку свою боюсь опалить. Новую потом строгай… Однако пришел я к тебе не для праздной беседы, а хочу повести разговор серьезный.

– Это о чем еще?

Михей тут Леду тихонько тронул плечом:

– Шла бы ты, девонька, ко своим подружкам, больно вы все девки болтать горазды.

Леда закусила губу, ладошки молитвенно на груди сложила.

– Ты ж меня знаешь, Михей! Сохраню все секреты свято. Я же за тебя!

Годар ровно озлился на ее слова, даже прикрикнул строго:

– Сказано тебе, ступай! Взяла волю… Мало тебя, видно, дома вожжами учили.

Леду взяла обида, оттого принялась дерзить:

– У меня папенька добрый был, и матушка завсегда жалела! А уж женишок-то до чего ласковый попался, нарадоваться не могу. Соскучилась я по милому, пойду - прогоню от него девчонок, сама на коленки сяду, пускай ладе своей играет. Перед тем как жарко целовать!

Пропела этак притворно сладенько, махнула сарафанчиком перед князем и убежала прочь. Ой, сердчишко заячье, так и стучит, так и бьется в груди. Это же только подумать, кого принялась дразнить! Как только осмелилась... А теперь оглянуться страшно, а ну, как осерчает совсем, да вместе с дурехами непутевыми сошлет в амбар.

Нет, не сошлет... И не то бы еще, верно, простил Годар за один ее игривый взгляд, за бойкую улыбку. Не сошлет. Уж больно дорога и нужна самому как воздух. Как вечное небо.

Кругом гомон и смех, то понесутся, то смолкнут песни, а Михей будто никого не слышал, потупился в землю, зубы до хруста стиснул. Исхудал Медведь за эти дни, обострились скулы, запали веки.

Годар поначалу увещевал мирно:

– Ребенок она супротив тебя, добром прошу, не лезь! Ссориться с тобой не желаю, а и зятем не вижу, не обессудь.

– И старше меня мужи юниц в жены берут, так ведь я-то не спешу, обожду, сколько повелишь. Только одно прошу - другому не обещай! - угрюмо просил Михей.

– Ой, неймется тебе, чую, добром не хочешь остыть, придется остужать иначе… - в голосе Годара появились стальные нотки.

– А попробуй! - Михей сверкнул белыми зубами в недоброй ухмылке.