Растет Гнездовье, вот по осени свадьбы начнутся, надобно старших сыновей отселять на отдельное житье, пришел черед молодым снохам шею гнуть в мужнином доме. Леде-то хорошо, с Арлетой у нее мир да лад, хоть и бранит порой неумехой за неловкое рукоделье, а случается и похвала. Все больше за добрые сказки и занятные песни.

Раз в прохладный ненастный день собрались все в общих покоях, со стола уж давно было убрано, но что-то не хотелось расходиться по своим комнатушкам в грозу. Арлета сама Радуню и пару дочерних подружек мудреной вышивке обучала, потому как большой мастерицей была. Вся одежда братьев ее любящими руками расшивалась. А вот Леда сейчас от занятий отлынивала, сидела на скамье у печи, держала на коленях голову жениха, отдыхавшего подле нее на волчьей шкуре.

Радсей и впрямь будто задремал, прикрыл светлые очи, улыбался мимолетному сновиденью. Рассеянно Леда его кудри перебирала, посматривала порой на дальний угол у окна. Там за столом Годар восседал. Сложил перед собой тяжелые руки, опять хмурил брови, думал о чем-то своем под гулкие громовые раскаты.

– Спела бы нам чего, Ледушка, - вдруг Радуня попросила, отрываясь от своего полотна, - или сказочку рассказала какую…

– Ты уж давно все мои истории знаешь, чем и удивить-то тебя?

– А про Змея спой! Дядя еще не слыхивал, здесь таких складных басенок и не знают.

Леда усмехнулась, ниже голову опуская.

«Придумала тоже – про Змея… А если не понравится ему моя песня, тогда что? Может, ему вовсе не любо, когда поминают таких созданий в сказках. О Трехголовом ведь мне никто кроме тебя не рассказывал, Арлету спрашивала – отмахнулась, даже осердилась. А тут ведь сам…»

– Спой про Крылатого…. – разомкнул губы Радсей, глаза его тоже приоткрылись, обожгли болью, что прежде в глубине где-то таилась.

Леда голову подняла в смятеньи, а тут и Годар повернулся к ней.

– Ждешь, верно, пока я попрошу? Изволь, хотел бы тебя послушать.

– Что же, спою, мне не трудно. Только песня не очень веселая, потом не ругай.

Леда помолчала немного, собираясь с духом и начала…

В горнице большой стало тихо, только чуть потрескивал огонь в печи, догорая, да стучали по жестяному желобу дождевые капли, собираясь в струи, чтобы утечь книзу, наполнить бочку перед крыльцом.

Понемногу Леда справилась со своим смущеньем, отвлеклась от безмолвных слушателей, поймала знакомый ритм. Голос ее теперь звучал сильнее, чем в первых строках, сама душа пела в Леде, наружу рвалась, словно кому-то близкому навстречу. Близкому, а не узнанному до сих пор.

– …Только девушки видеть луну

Выходили походкою статной, —

Он подхватывал быстро одну,

И взмывал, и стремился обратно.

Как сверкал, как слепил и горел

Медный панцирь под хищной луною,

Как серебряным звоном летел

Мерный клекот над Русью лесною…

Арлета остро поглядывала на брата, перекусывая зубами льняную нитку, следила внимательно за его лицом, тоже хмурилась. А Годар откинулся от стола и теперь свел руки на груди, неотрывно глядел на Леду – то на косу ее, короной уложенную на голове, то на пальцы, что легко ныряли в кудрях довольного жениха.

Продолжала Леда свою песнь:

– Я красавиц таких, лебедей

С белизною такою молочной,

Не встречал никогда и нигде,

Ни в заморской стране, ни в восточной.

Спать на дне, средь чудовищ морских,

Почему им, безумным, дороже,

Чем в могучих объятьях моих

На торжественном княжеском ложе?

Но допеть сказание ей не пришлось. Поднялся Годар, плечи широкие расправил, подошел к печи. Прямо против скамеечки задержался, где Леда сидела.

– Плохая твоя песня, невестушка! Не было такого, чтобы Змей девок из дому воровал. Все ложь! Впредь не смей здесь неправду петь - детей зря напугаешь.

Сказал и быстро из горницы вышел, сильно двери ногой толкнув. Видно было, что обозлился страшно. Леда едва могла удержать слез, вот же опять обида. И ведь знала, что не стоит при нем про Крылатого петь, ох и подвела подруженька, да разве будешь Радуню в чем-то винить?

Радсей голову с колен Леды поднял и тихо засмеялся, лицо ладонями потер, будто умылся спросонья:

– В голову не бери, это он не подумавши бросил. Зато я теперь спокоен буду. За вас двоих.

Вовсе непонятное что-то сказал. Да как же тут успокоишься, если князь в гневе опять по ее милости? Арлета сидела строгая, бросила свои дела, в одну точку уставилась на глазурной плитке печи, Радуня только хлопала глазами, губы надув:

– Точно, не с ума брякнул. Завсегда эту песню слушали, всем была по душе, мама – скажи хоть ты!

Тут уж Арлета опомнилась, дернула дочь за длинную прядочку у виска.

– Не болтай пустяков, раз сказал брат, что песня – худая, значит, так оно и есть! Будет, будет, не вздумай реветь, не с чего пока. Слезки наперед прибереги, глядишь, еще пригодятся… А ты, милая, тоже хороша, нашла чем Князя потешить…

* * *