Я надеваю фартук, чтобы не запачкать платье Молли. Руки дрожат, когда я натягиваю прихватки и достаю огромную восьмикилограммовую индейку из духовки. После повторного разогрева кухня наполнилась потрясающим ароматом дымка от гикори и карамелизированного лука. Желудок урчит, несмотря на нервное напряжение.

— Ух ты, как же это вкусно пахнет.

Я чуть не роняю противень от неожиданности. Поставив его на плиту, оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит отец.

В руках у него два хозяйственных пакета. Я и без вопросов знаю, что там — маминый ореховый пирог, какой-нибудь подарок для Эллы в честь Дня благодарения и льняные салфетки, которые мама специально выгладила для меня, чтобы они сочетались с посудой.

Сердце сжимается, когда я замечаю, каким уставшим он выглядит. Круги под глазами — тёмно-фиолетовые. На мгновение моя решимость даёт трещину. Последнее, чего мне хочется, — это добавлять отцу ещё стресса. Он и так слишком много работает и слишком много волнуется.

Но это больше не моя проблема. Моё дело — жить свою жизнь, а не решать его заботы.

— Хорошо, что мама вложилась в этот гриль, — говорю я, имея в виду наш новый коптильный гриль. — Думаю, индейка получится потрясающей. Как ты?

Он ставит пакеты на стол.

— Нормально. Долгий день, но ничего нового. Мама попросила передать тебе это, пока она в душе. Я всю неделю ждал этого Дня друзей.

— Я тоже. — Развязывая фартук, я стягиваю его через голову. — Думаю, это может стать хорошей традицией, знаешь? Менее официально, чем День благодарения, но еда такая же вкусная, вино отличное. И плюс ты сам выбираешь гостей. В общем, лучшее из двух миров.

И тут я замечаю, что отец не просто смотрит на меня — он смотрит на моё красное платье. И выражение лица у него становится жёстким.

— Слишком нарядно для неофициального ужина, — замечает он.

Мой желудок падает куда-то в пропасть.

— Всё-таки особенный случай.

— Последний раз я видел тебя такой нарядной, когда ты собиралась на пикник с Уайаттом. Тогда ты убеждала меня, что вы просто друзья.

Господи. Папа всё понял. Конечно, понял. Он знает меня лучше многих.

— Что происходит, Салли? — Он опирается ладонями на столешницу. — И, пожалуйста, в этот раз не ври мне.

Я встречаю его взгляд. В горле пересыхает.

— Сегодня мы отмечаем новое начало. Я… — просто дыши — …я не буду работать в университете Итаки.

Тишина.

Ужасная, мучительная тишина, наполненная отцовским осуждением. Его разочарованием.

Лицо пылает от жара. Но пути назад уже нет. Раз уж ввязалась, нужно идти до конца.

— Выслушаешь меня? — спрашиваю.

На его челюсти дёргается мышца.

— Хорошо.

— С тех пор как я вернулась в Хартсвилл, я многое осознала. Всегда чувствовала, что в моей жизни в Итаке чего-то не хватает, но не могла понять, чего именно. Я любила свою работу, но… наверное, мне было одиноко? Или изолированно? Преподаватели требовали от нас всё больше операций, больше исследований, постоянно подталкивали нас становиться лучшими. Но ради чего? Всё сводилось к грантам, к прессе, к наградам. Это уже не было ни про животных, ни даже про людей. Да, для ординатуры университет Итаки был хорошим местом, но для жизни — нет. Я хочу взять всё, чему научилась там, и применить здесь…

— У тебя предназначение выше этого.

Гнев вспыхивает во мне мгновенно.

— Какое может быть предназначение выше, чем служить своему сообществу? Чем наполнять свою душу работой, которая имеет смысл, рядом с людьми, которых я люблю?

— Поверь мне, ты не хочешь такой жизни…

— Поверь мне, что то, что мы живём в одном городе, ещё не значит, что у нас будет одна жизнь.

Отец моргает, явно сбитый с толку моей настойчивостью. Я никогда так с ним не разговаривала.

А если задуматься, я вообще никогда ему не перечила. Даже в детстве.

— Ты должен мне довериться, — говорю я. — Я бы не осталась в Хартсвилле, если бы не верила, что смогу здесь что-то изменить. Но я люблю своих друзей и свою семью…

— Ты влюбилась в Уайатта, вот почему ты остаёшься. — Лицо отца искажается в болезненной гримасе. — Просто скажи это.

— Да, я влюбилась в него. Но он не причина, почему я остаюсь. Не единственная причина.

Кулаки отца сжимаются.

— Это ошибка. Я говорил ему…

— Я знаю, что ты ему говорил.

— Какой мужчина позволит своей женщине отказаться от возможности всей жизни?

— Уайат не знает…

— Не могу поверить, что он так меня предал.

— Никто тебя не предавал! — возмущённо фыркаю я. — Разве ты не понимаешь? Это хорошо, пап. Твоя дочь выбрала счастье — и это хорошо.

Он смотрит на меня, и в его взгляде сверкает такая ярость, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не согласен. Ты знаешь, как сильно я жалею, что не сделал в жизни большего? Сколько возможностей упустил? Спасённые жизни, деньги… У тебя есть всё это, и ты отказываешься? — Он качает головой. — Ты вообще кем себя возомнила?

А потом резко разворачивается и направляется к двери.

— Папа…

Он поднимает руку.

— Оставь меня, Салли.

— Куда ты?