Три недели комы явно не пошли на пользу мышцам, но дело было не только в этом. Фейт сама по себе была меньше меня, тоньше, словно всю жизнь недоедала или просто не привыкла к физическим нагрузкам. Дочери богатых промышленников, видимо, не таскали тяжести и не проводили по восемь часов на ногах в реабилитационном центре.

— Миледи, позвольте, — Нора быстро придвинула стул к кровати, поставила поднос на колени и взяла ложку. — Вы ещё слишком слабы. Я вам помогу.

Я хотела возразить, что сама справлюсь, но желудок снова жалобно заурчал, и я сдалась. Гордость сейчас не лучший помощник. Кроме того, если честно, я не была уверена, что смогу донести ложку до рта, не расплескав её содержимого. Придётся привыкать к этой беспомощности, по крайней мере, пока тело не окрепнет. Проблемы нужно решать постепенно: сначала восстановить силы, потом начать работать над параличом, а уже потом разбираться с остальным бардаком, в который я угодила.

Нора зачерпнула бульон и поднесла ложку к моим губам. Я открыла рот, и тёплая жидкость разлилась по горлу, согревая изнутри.

Я вдруг замерла.

Господи. Это было... невероятно. Не просто вкусно, это был совершенно другой вкус, не похожий ни на что из моей прежней жизни. Насыщенный, глубокий, золотистый, с прозрачными каплями жира, которые оставляли маслянистый след на губах. В нём чувствовались ароматы настоящих овощей, не безвкусной магазинной моркови, а той, что выросла на богатой земле и впитала солнечный свет, насыщаясь особенным ароматом. Лук, который карамелизовался и отдал свою сладость. Травы, наверное, тимьян и лавровый лист, едва уловимые, но придающие объём.

А курица... Это была настоящая деревенская курица, которая гуляла по двору, клевала зерно, а не сидела в тесной клетке на гормонах и антибиотиках. Я почувствовала разницу мгновенно: плотный, мясной вкус бульона, который невозможно воспроизвести из фабричной птицы.

Может быть, дело было в том, что тело Фейт не получало достаточного питания за время комы, и любая еда показалась бы мне сейчас амброзией. Либо я, как городская жительница двадцать первого века, просто никогда в жизни не пробовала по-настоящему хороший бульон из домашней курицы, сваренный не спеша, на медленном огне, с любовью и знанием дела.

Но в этот момент, проглатывая вторую ложку, я вдруг подумала: может быть, в этом времени найдутся свои преимущества. Странная мысль, учитывая, что я парализована и застряла в девятнадцатом веке. Но этот бульон... да, определённо, он был одним из них.

Нора кормила меня молча, ложка за ложкой, аккуратно и заботливо, но я видела, что она нервничает. Руки слегка дрожали, взгляд то и дело метался к двери, будто она ожидала, что кто-то ворвётся в комнату. Губы поджаты, плечи напряжены. Что-то её беспокоило.

Я проглотила очередную порцию и не выдержала.

— Нора, что-то не так?

Она вздрогнула так, что чуть не уронила ложку. Несколько секунд молчала, глядя в тарелку, потом медленно подняла взгляд на меня. В её глазах читалась внутренняя борьба: сказать или промолчать, нарушить субординацию или держать язык за зубами. Наконец она наклонилась ко мне и зашептала так тихо, что я едва расслышала:

— Миледи, простите мою дерзость, я слышала громкий разговор, когда шла сюда... он... милорд... он вас не обижал?

Я поперхнулась бульоном. Закашлялась, отвернулась, пытаясь отдышаться, а в голове пронеслась паническая мысль: Господи, он что, не только холодный сноб, но ещё и домашний тиран? Бил оригинальную Фейт? Я лихорадочно перебирала обрывки чужих воспоминаний, которые накатывали на меня с момента пробуждения, пыталась найти хоть что-то, что подтверждало бы эту версию. Но там была только пустота, холод, эмоциональное равнодушие. Никакого физического насилия.

— Обижал? — переспросила я, когда наконец откашлялась. — В каком смысле?

Нора теребила край фартука, явно не зная, как продолжить. Пальцы нервно мяли ткань, комкали её, разглаживали снова.

— Говори прямо, Нора, — подстегнула я. — Что ты имеете в виду?

Она вздохнула, посмотрела на дверь ещё раз, потом снова на меня. Когда заговорила, голос был едва слышным, дрожащим.

— После аварии в доме была полиция, миледи. Детектив из Лондона. Он опрашивал всех: господина, его брата мистера Эдмунда, всех слуг, включая меня. Задавал вопросы о вас и милорде, о том, как вы жили, часто ли ссорились, видел ли кто-то... — она запнулась, сглотнула. — Видел ли кто-то, чтобы милорд поднимал на вас руку.

Я сидела, переваривая эту информацию, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Значит, авария была не просто несчастным случаем. Если привлекли полицию, значит, есть серьёзные подозрения.

— Что именно сказал детектив? — спросила я медленно. — У них есть какие-то зацепки?

Нора покачала головой, но продолжала говорить тихо с оглядкой на дверь.

— Говорят, экипаж был повреждён не от аварии. Ось была сломана заранее, умышленно. — Она помолчала, потом добавила ещё тише: — И кучер... Фрэнк, его звали... пропал. Никто его не видел после случившегося. Полиция ищет, но он будто сквозь землю провалился.