Он застыл в дверях, словно не расслышал, потом медленно прищурился.

— Что вы сказали?

Голос низкий, с хрипотцой, аристократически выверенный акцент. Голос человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в комок, старый рефлекс после пяти лет жизни с Максимом, привычка пригибаться под напором мужской уверенности. Но потом вспомнила, что Максима больше нет, что эта жизнь закончилась падением с балкона, и я ничего ему не должна. Никому не должна.

Я выдавила улыбку, фальшивую, как пластиковые цветы.

— Я сказала, что рада видеть любимого мужа. После трёх недель комы это, согласитесь, вполне естественная реакция.

Он продолжал смотреть на меня с тем же прищуром, будто пытался разглядеть что-то, чего раньше не замечал. Потом его лицо снова стало непроницаемой маской, холодной и отстранённой.

— Как вы себя чувствуете?

Формальный вопрос. Вежливость ради приличия, не больше. Я откинулась на подушки, ощущая, как усталость накатывает волнами, тяжёлая и вязкая.

— Так, будто меня КамАЗ переехал, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Он нахмурился.

— Прошу прощения?

Чёрт. Конечно, он не знает, что такое КамАЗ. Девятнадцатый век, идиотка. Никаких грузовиков, никаких автомобилей вообще.

— Ничего, — я махнула рукой. — Просто... чувствую себя так, будто на меня что-то тяжёлое упало.

Он по прежнему стоял у двери, не приближался, держал дистанцию, будто боялся, что я заразная. Или, что более вероятно, просто не хотел находиться рядом дольше, чем требовали приличия. Я изучала его лицо, пытаясь сопоставить его с обрывками чужих воспоминаний, но они были слишком размытыми, слишком эмоционально окрашенными болью и одиночеством оригинальной Фейт.

— Расскажите, что со мной случилось, — попросила я, и голос прозвучал устало. — Я помню только, что ночью ехала куда-то в экипаже. Дальше... ничего.

Его выразительные губы на мгновение сжались в тонкую линию, что-то промелькнуло в глазах, но он быстро взял себя в руки.

— Ваш экипаж перевернулся на размытой дождём дороге, — произнёс он ровно, бесстрастно, словно зачитывал протокол. — Примерно в двадцати милях от поместья. Вас нашли не сразу, потому что кучер сбежал с места происшествия.

Он сделал паузу, и я увидела, как его челюсти сжались.

— Ваш любовник, по всей видимости, не удосужился поинтересоваться вашей судьбой, когда вы не прибыли в назначенное место.

Я моргнула.

— Любовник?

Слово прозвучало глупо, неуместно в моих устах. Я не понимала, о чём он говорит. Какой любовник? В чужих воспоминаниях, которые накатывали обрывками, не было ничего про любовника, только пустота и холод брака, только одиночество в чужом доме.

Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри вспыхивает злость. Он пересёк комнату несколькими длинными шагами, выхватил что-то из внутреннего кармана сюртука и швырнул на покрывало рядом со мной. Конверт, помятый, с оборванной печатью.

— Освежите память собственными откровениями, — бросил он и отступил, скрестив руки на груди.

Я подняла конверт. Бумага была хорошей, плотной. Достала письмо, развернула, уставилась на аккуратные строчки, выведенные округлым женским почерком.

"Натаниэль,

Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в Блэкторн Холле. Прошу, не ищи меня, не пытайся вернуть. Это решение далось мне нелегко, но я больше не могу. Не могу существовать в этом холодном браке, чувствовать себя чужой в доме, который должен был стать моим. Не могу терпеть твоё еле сдерживаемое презрение, видеть, как ты отворачиваешься каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с тобой.

Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой. Он видит во мне не приданое и не средство для решения проблем, а просто женщину, достойную внимания и тепла. Я уезжаю с ним. Возможно, это грех, возможно, я навсегда запятнаю репутацию нашей семьи, но я предпочту быть грешницей, чем продолжать умирать по кусочкам в твоём ледяном безразличии.

Прости меня, если сможешь. Хотя, полагаю, ты скорее обрадуешься избавлению от нежеланной обузы.

Фейт"

Я медленно сложила листок, убрала обратно в конверт, положила его рядом с собой. Тишина в комнате была тяжёлой, давящей. Я подняла взгляд на Натаниэля. Он стоял, сцепив руки за спиной, смотрел в окно, но я видела напряжение в том, как сжаты его пальцы.

— Ну это лишь подтверждает то, что вы были не слишком хорошим мужем, — сказала я спокойно.

Он резко обернулся, и я увидела, как его лицо потемнело, как грозовая туча перед бурей.

— Неужели это всё, что вы хотите сказать в своё оправдание? — Голос его стал тише, но от этого не менее опасным.

— У меня и мыслей не было оправдываться, — парировала я. — Разве в письме есть хоть доля лжи? Холодный брак, презрение, отсутствие элементарного человеческого тепла. В таких условиях кто угодно сбежал бы.