Там заперлась изнутри и вынула из-под пледа, застилающего кровать, стопку листов с записями графини. Затем сняла с полки пухлый, зачитанный до дыр “Гербариус” и, скрепя сердце оторвала у него обложку.

– Прости, дружок! – прошептала я ему нежно. Сколько безмятежных мгновений своего детства я провела за разглядыванием картинок со схематичным изображением частей растений, за заучиванием наизусть свойств тысячелистника, одуванчика, спикиреи, тимьяна, именуемого также чабрецом, эхинацеи, вортупленника, римейской лозеи и многих, многих других воплощений самой природы, дурманящих и исцеляющих, успокаивающих и приводящих в нервное возбуждение, согревающих и охлаждающих.

С детства это было моим лучшим способом, не выходя из своей комнаты, погрузиться в удивительный мир растений. И вот, таким жестоким образом сейчас я вырвала у своего друга самое нутро, чтобы вклеить туда новое содержимое.

Макнула кусок мягкой ветоши в чашку с остывшим чаем и аккуратно прошлась по срезу листов, чтобы их свежесть и белизна не бросались в глаза. Теперь “Гербариус” выглядел вполне правдоподобно. После полного высыхания можно будет решиться и открыть его.

Я поставила книгу на свободную полку и уставилась в окно, на дорожку, что вела за пределы нашего дома.

Сегодняшний разговор за ужином дал моим мыслям совершенно неожиданное направление. Если уж замужняя женщина решилась бежать вслед за своей любовью, то почему я не могу бежать из места, где мне не рада собственная семья?

Но эти мысли натыкались на ряд преград в виде безжалостных вопросов.

Куда бежать? Как скрываться? Чем зарабатывать на жизнь? И главное, где взять деньги на первое время?

Я разлиновала блокнот на несколько частей и стала придумывать и записывать различные варианты, большая часть которых, а точнее все, выглядели сущим абсурдом.

Я могла бы уехать на другой конец страны и пойти работать садовником, однако, никогда в жизни ни у кого я не встречала садовника-женщины. Вряд ли я смогу долгое время притворяться мужчиной. И уже один этот пункт исключал идею из жизнеспособных.

Я могла бы бежать за границу и стать там иностранной гувернанткой, учить элландрийскому отпрысков местной богатой знати. Жаль лишь, сама в других языках не преуспела. Но до той же соседней Вильфландии добраться было по моим предположениям совсем недёшево. Да и документы на границе проверяли с особым тщанием.

В таком случае проще уж было обратить на себя внимание старого брюзги Бэрвиша и постараться стать его вдовой в ближайшее время. Я представила, как ложусь в постель с этим стариком, от которого веяло могилой, и за нами закрывается полог брачного ложа. Фу.

Не смогу, лучше уж бежать, хоть куда-нибудь.

Поразмыслив еще немного, открыла шкатулку со своими нехитрыми драгоценностями и пожалела, что отнекивалась, когда отец в порыве щедрости предлагал оплатить мне новое украшение. Однако с его легкой руки здесь у меня все же хранилась массивная золотая подвеска с бриллиантовой инкрустацией, крупные серьги с янтарем – фамильная драгоценность, передававшаяся по линии Эванси, несколько цепочек разного плетения, два браслета, еще пара серёжек попроще, кулон с черной жемчужиной и три кольца с разного рода ювелирными вставками, четвертое – небольшой серебряный перстень с редким крупным цитрином – я всегда носила на указательном пальце левой руки. Светлый желтый камень, подобно солнечным лучам, поднимал настроение в минуты уныния, которых в последние годы становилось все больше.

За все вместе можно было бы, наверное, неплохо выручить. Осталось лишь понять, как провернуть это дело и объяснить необходимость отправиться в ювелирную лавку.

– Отец, – я постучала в кабинет, когда он задумчиво сидел в кресле, вытянув ноги и читал кого-то из любимых философов.

– Заходи дочь. Сегодня за ужином ты так расстроила свою мать, – пожурил он меня.

Отец был высоким и статным, но обладал, увы, совершенно несимпатичным лицом, сдобренным порядком расширившимся озерцом лысины в когда-то густых рыжих волосах. Плешь эту он старательно маскировал прядями волос с верхней части головы, что давало сомнительный эффект.

Уверена, будь он беден, матушка в юности даже и не взглянула бы в его сторону. Она была дивно хороша собой, что сохранялось по большому счету и по сей день.

Но поскольку красота и ум были ее единственными козырями, к коим прилагался лишь сундук со старыми тряпками, якобы являвшимися редкими саффарийскими кружевами, рыжий наследник Эванси приобрел в ее глазах очевидное преимущество перед самыми писаными красавцами. Кружева на третий год после замужества окончательно рассыпались в прах, но это ничего не значило. Матушка своей изящной ручкой уже крепко держала весь дом в своем кулаке.

Отец же и по сей день вёл себя так, словно не верил, что это божественное совершенство может по доброй воле быть к нему благосклонно. И как наивный слепец, свято чтил свою супругу и ее исключительную правоту во всём.