Мы с Бахтияром же тоже такими были, да? Так почему же никто взрослый не вмешался и нам не помог?!

Ой, Аллах...

Качаю головой, уводя взгляд.

В столовую вплывает Ульвия-ханым. На красивом медном подносе у нее маленький блестящий чайничек, фарфоровая чашка, а ещё несколько пиал с вареньем и блюдец со сладостями. Она расставляет это всё рядом со мной и приговаривает:

– Со сладким лучше думается, Нармин-ханым. Вы же документ читаете? Вам надо мозг кормить!

Она уже хорошо знакома с моей натурой, возмутиться и спорить не дает.

– А вы со мной не выпьете?

– Ох, нет, Нармин-ханым, – Ульвия-ханым поднимает руки в воздухе и отступает, будто я могу ее схватить и заставить. – Дела-дела. А вы пейте, балам. Пейте, кызым.

– Чох саг ол (прим. автора – спасибо), Ульвия-ханым.

Я улыбаюсь ей устало, она мне — искренне и открыто. Оставляет меня одну, а я упираюсь взглядом в заставленный красивой посудой доставшийся мне ни за что буфет.

Вот что ты делаешь, Бахтияр? Чего ты от меня хочешь?

За эти дни я несколько раз созванивалась с Севиль. Муж не запретил держать связь с родней. В договоре такого запрета тоже нет. Нельзя только распространяться про наши отношения, вот я о них и молчу, а на встревоженные вопросы старшей сестры стараюсь отвечать честно, пусть и осторожно.

Я сыта. Меня не обижают. Больно не делают. Не оскорбляют. Вообще не трогают.

Только сплю я плохо: мучают мысли и совесть.

Я очень кропотливо, по секундам, прокручиваю день нашего с Бахтияром никаха. Каждое его слово. Каждый взгляд. Бесконечно пытаюсь восстановить всё до последней детали, как пазл сложить, а он не складывается.

Аллах, никак не складывается!

Вздохнув глубоко, приказываю себе снова нырнуть в текст договора, наперед зная, что нет там ответов. Их нигде нет, кроме головы Бахтияр-бея.

Но к голове Бахтияр-бея доступа нет у меня.

Новую попытку прочесть договор срывает гул разъездающихся ворот.

Сердце екает и бьется о клетку из ребер. Если это Бахтияр – мне и страшно, и волнительно. Он стал скупым на слова и жестоким, он не пожалел меня, окунув в вину за судьбу его друга и моего махра, но незнание убивает нервную систему тихо и безвозвратно.

Я хочу определенности, пусть и вперемешку с оскорблениями.

Встав из-за стола, направляюсь к окнам. Но перед домом паркуется неизвестный мне автомобиль, а не машина-яхта Бахтияра.

Первой открывается водительская дверь и из нее выскакивает мужчина в костюме. Оббегает капот, спеша открыть заднюю дверь и подать руку.

Из машины на плитку ступает изящная нога в туфле-лодочке. Женщина встает в полный рост и каблук закрывает брючина глубокого синего цвета.

Прошло пять лет, но Лейла-ханым не изменилась. Она вырастает и тут же превращается в безукоризненную статую. У меня, как и при первой встрече с матерью Бахтияра, спирает дыхание от ее величественности.

Взгляд скользит по утонченному силуэту, который не портит ни возраст, ни четверо рожденных сыновей.

Брючный костюм из плотной ткани сидит на ней прекрасно. Я уверена, он шит по ее меркам. Жакет подчёркивает талию и прямую, гордую спину. Брюки мягко струятся по ногам и заканчиваются ровно там, где лодочки на тонком каблуке касаются земли.

Она не изменяет себе в любви к элегантно сочетающемуся золоту. В густых волосах – как не было намека на седину, так и нет.

Когда холодный оценивающий взгляд женщины едет по окнам, я трусливо отшатываюсь.

Но на этом мой шок не заканчивается, потому что пока Лейла-ханым изучает дом, водитель помогает выйти из машины еще одному человеку. И при виде этой девушки у меня волосы на затылке шевелятся.

Я видела ее только мельком на нескольких видео Марьям-ханым, а теперь вживую наблюдаю, как Сабина Теймурова обходит машину.

Она одета так же элегантно, как Лейла-ханым, но при этом выглядит по-молодежному модно. Не прячется под одеждой, а использует её, чтобы подчеркнуть достоинства. Она лелеет красоту и грацию, которыми Аллах ее не обделил.

Сабина не выглядит девушкой, чей муж смеет завести вторую жену, но...

Свекровь оглядывается и что-то говорит, Сабина кивает. Мне кажется, волнуется.

Мать Бахтияра подставляет ей свой локоть, невестка оплетает его пальцами и две женщины направляются к двери дома.

Я пячусь и оглядываюсь. Наталкиваюсь на жалостливый взгляд Ульвии-ханым.

Мы вдвоем вздрагиваем, слыша трель дверного звонка.

– Мне открыть, Нармин-ханым?

Наверное, мне хотелось бы, чтобы за меня этих женщин встретил кто-то другой, но я же понимаю, что это неизбежность.

Мотнув головой, направляюсь в холл сама.

Я не готова, но и не буду. Я одета в разы проще. На мне нет золота. Внутри – нет ощущения своей ценности, превосходства или правоты. Даже права находиться здесь я за собой не чувствую.

Давлю на ручку и толкаю дверь, а потом отступаю, впуская незваных дорогих гостей.