Но это, кажется, часть игры.

Бахтияр резко убирает руку и делает шаг назад. Подходит к столу, на котором стоит ваза с фруктами, бокалы, сладости, бутылка вина.

Она уже откупорена, Бахтияр просто достает из нее пробку и подносит к носу, вдыхая.

– Вино пьешь? – спрашивает, наполняя один из бокалов.

– Нет, – на мой честный ответ вздергивает бровь. Я начинаю понимать подтекст его действий. Я же с неверным сбежала… Я же свободой грезила. Так что же…

– Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо.

– А я хочу. – Он отставляет бутылку и в несколько глотков осушает бокал. Мой муж. Тот самый хороший мусульманин. А ещё человек, который сватался ко мне через отца, потому что так велят наши традиции, теперь так откровенно глумится то ли над ними, то ли надо мной.

Его передвижение по комнате рваное и для меня абсолютно непредсказуемое, я слежу за ним взглядом, оставаясь неподвижной.

– На скрипке играешь?

Смысла врать и кокетничать нет. Чтобы не отвечать вслух – перевожу голову из стороны в сторону.

Бахтияр опять имитирует недоумение. Хмыкает.

– Сменила инструмент?

– Я розами занимаюсь. Занималась...

– И работаешь. Точнее работала.

– Да.

– Интересно, наверное, бумажки перекладывать за копейки.

Наш диалог – очень двусмысленный и нервный. Он идет по списку моих наивных желаний в девятнадцать лет и болезненно тычет в то, что я не реализовала ни одно.

Я не стала самостоятельной. Я не стала скрипачкой. Я не вышла замуж по любви. Я не смогла сделать ничего, потому что тот побег меня сломал и уничтожил в глазах людей.

Когда Бахтияр снова подходит – от него пахнет виноградом, но его это не портит. И взгляд пьяным не становится. Он просто… Сильно изменился. Вырос. Зачерствел. Не простил меня. Не смог простить.

– Чего стоишь, Нармин?

Прошлая я огрызнулась бы, а эта, взяв маленькую передышку, снова сжимает собачку на молнии платья.

Я хотела бы, чтобы это случилось в спальне. В кровати. По-человечески. И лучше – ночью. Но просить не решаюсь.

Только начинаю расстегивать молнию, а Бахтияр сбивает меня наклоном головы и таким ожидаемым, но совсем неожиданным вопросом:

– А настоящая любовь там что?

Я молчу, а он с наслаждением топчется:

– Почему так быстро оборвалась любовь, Нармин? Две недели всего, не понравилось что-то?

Я не выдерживаю на первом же его обвинении, пусть оно и звучит, как светский вопрос.

Я знаю, что он спрашивает не для ответа. Он хочет меня наказать. Пускай. Он в своем праве.

Опускаю голову и пытаюсь дернуть молнию вниз – не поддается, а Бахтияр склоняет голову уже в другую сторону и продолжает мучить меня своим любопытством.

– Не хочешь рассказывать? Неужели и тут случилось не так, как мечталось? Совсем мало продержалась ваша настоящая любовь. В тебе дело или в нем?

Видимо, злости и обиды в нем больше, чем Бахтияр может контролировать. Или он не хочет контролировать, а я теряю налет покорности слишком быстро.

Бахтияр всегда действовал на меня… Особенно.

Бросив затею с молнией, делаю шаг назад. Но напускное спокойствие с нас слетает одновременно, потому что пальцы Бахтияра в считанные секунды сжимают мой локоть и дергают назад. Мой взгляд взлетает вверх. Его – прожигает меня насквозь.

– Сама-то спросить ничего не хочешь?

Я хотела перед тобой извиниться. Но сейчас… Нет. Бери свое и уезжай.

– Что с Тураном? – Проговариваю то единственное, что бьется в голове до сих пор. Он довез меня до соседнего села, там меня встретил Максим. Я отправила коня обратно к хозяину. Этот махр я вернула сама. Но вернулся ли он… Приняли ли…

Я не знаю и все эти годы жить не могу.

Внимательные расширенные до размера радужек зрачки перескакивают с точки на точку на моем лице. Вино выпил он, а кровь бурлит и начинает пениться во мне. Не знаю, зачем эта пауза ему, а я трачу ее на то, чтобы делать глубокие вдохи, заполняя легкие мужским запахом, который я не забыла за эти пять лет.

– Лошадь жалко тебе? – Бахтияр спрашивает, а у меня из-за волнения дрожат ресницы и ноздри. Просто скажи… Аллах, да просто скажи!

Зафиксировав мой взгляд, Бахтияр безжалостно стреляет в упор:

– А что по-твоему делают с выбракованными лошадьми? Пустили на колбасу, как ты и хотела. Его и ещё пятерых.

В моменте мне кажется, что больше вдохнуть я не смогу никогда. Невыносимая боль бьет таким же кинжалом, как тот, который резал мою ленту, в грудь и растекается параличом по телу. Пальцы Бахтияра разжимаются и я отшатываюсь.

Рот открывается сам собой. Глаза заполняются слезами, я запрокидываю голову, чтобы их высушить. И все это – перед ним.

Взять себя в руки мне ужасно сложно, но в этой жизни мне уже не светит возможность украсть на это время. Пара вдохов через преодоление и я снова смотрю в лицо Бахтияра, с которого, кажется, буря даже немного схлынула.