Наша переглядка длится почти минуту. Внутри все кипит от негодования. И сама я трясусь от дичайшего непринятия ситуации. Вспоминаю, как в самолете Марк показывал видео с белыми и черными кошками и просил посчитать черных. Я правильно посчитала, но он сказал, что там в середине мелькнули две рыженькие. А я даже не обратила на них внимания. Пересмотрела — и правда. Суть его эксперимента была до жути проста. Если переводить на мои новые реалии: мозгу дана команда «страдать от неизбежности собственного заточения», и именно это он и делает. Ищет теперь всякие доводы, на чем бы еще зациклиться, чтобы найти подтверждения, что я оказалась в полнейшей заднице. И упоминание про задницу, когда на меня смотрят такими горящими голодными глазами, явно лишнее. Там я пока точно девственница, и менять это не хотелось бы.

— Подойди, — говорит Ясин.

Не двигаюсь. Не хочу. Хочу сбежать. Но ноги приросли к ковру. Проблема в том, что я не знаю, как во всей этой ситуации уцепиться за двух рыжих котов. Кругом черные. И в глазах напротив — тоже.

— Валерия.

Сглатываю. Делаю шаг.

— Еще, — приказывает Ясин.

Останавливаюсь в метре. Смотрю на него. Замечаю шрам на упругом животе. Дальше глаза выхватывают темную дорожку волос, которая уходит в пах. Нервно сглатываю, когда вижу, что у него стоит. Даже сквозь брюки видно.

— Я не буду с тобой спать, — говорю с вызовом. — Не сегодня. Не завтра. Никогда.

Ясин молчит и продолжает наблюдать за мной своими черными глазами. Вид расслабленный, и я бы даже сказала: лениво-скучающий. Много девушек уже принудил к сексу? А вдруг у него где-то в пустыне колодец вот таких использованных вторых жен, и он забит уже костями. А этот Хасан в сговоре? Или у самого такой же колодец надоевших? Воображение будто бы еще с десяток черных котов помещает в голову.

— Ты можешь меня заставить, да. У тебя сила, власть, люди. Но это не значит, что я перестану тебя ненавидеть. Меня тошнит от всего этого. — Я обвожу взглядом шатер. — От тебя. От твоей жены, которая смотрит так, будто хочет убить. От этих женщин, которые одевали меня как куклу. От этого праздника, который для них радость, а для меня — конец. Конец всего, и ты не можешь это не понимать. И хочешь, чтобы… — голос срывается. Я замолкаю на секунду, сглатываю ком в горле и чувствую, как близка к истерике.

Но впадать в нее — последнее дело. Люди, поддавшись панике, совершают только больше глупостей. Нельзя. Хочет тело? Получит его. На какое-то время. А потом я обязательно что-то придумаю. Не могу не придумать. Выхода, по сути, только два: попробовать — и что-то да получится. Или ничего не делать — и тогда точно ничего не получится. Так вот я — попробую!

Слезы вдруг выступают на щеках, потому что кажется, моя речь не трогает этого похотливого араба. Я их не вытираю. Пусть видит. И заниматься сексом будет под мои рыдания. На русском. Хоть какое-то разнообразие для него, надеюсь. Мой свадебный подарок.

— Я понимаю, что у меня нет прав, — я теряю контроль не только над эмоциями, но и над словами. — Нет денег. Нет выбора. А у кого есть — те решают судьбы других. Но я такую судьбу не выбирала. И никогда не смогу смириться. Я хотела быть свободной. А теперь я здесь. В клетке. С тобой. И я тебя боюсь, — шепчу в завершение, уже с трудом подбирая и переводя слова, сильно путаясь и ошибаясь.

Ясин делает шаг. Еще. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену шатра. Он подходит вплотную.

Его глаза жгут во мне дыру. Опущенные брови, складка между ними. И о чем думает, слушая мои откровения, непонятно. Жизнь научила: нельзя показывать уязвимость, быть слабой, потому что часто в эти прорези и наносят удар. Но я не могу сейчас иначе.

— Только боишься? — спрашивает он.

В обычной жизни я отвыкла прятать глаза, избегать прямолинейности, а тут… Тут ощущаю, будто мне снова четырнадцать и я опять в переходном возрасте, с жутким чувством вины перед матерью, перед собой, всем миром. И до безумия в себе не уверена.

Его рука поднимается. Пальцы касаются моего лица — там, где Зара оставила царапины. По коже бежит ток — от подбородка к шее, ниже. Я задерживаю дыхание.

— Я выросла в другом мире, — говорю почти беззвучно. — В другой стране. С другими правилами. Этот мир никогда не станет моим. Никогда.

На его лице появляется кривоватая улыбка, и будто он кайф испытывает, когда это слышит. Чертов мазохист!

— Станет нашим общим, — говорит Ясин. И его дыхание уже на моих губах.

Он целует. И снова ни черта не нежно. Пальцами впивается в корни волос на затылке.

— Ясин… — выдыхаю я, пытаясь остановить, когда он перестает терзать мой рот и перемещается ниже. Лижет ключицу, прикусывает — и все мои слова застревают в горле.

Он напористый, грубоватый, страстный. И его руки везде. Твердые, горячие, уверенные. Это дезориентирует и шокирует. Как и то, как отвечает тело на его ласки.