— Научил, Демьян, — едва слышно признаюсь я.

И прикусываю язык. Отвожу взгляд.

Я назвала его только по имени без отчества и вышло слишком интимно, слишком покорно… слишком по-горошкински.

В ушах шумит кровь.

Демьян ещё несколько секунд изучает моё лицо. Я чувствую его липкий и осязаемый взгляд на своих щеках, на губах, на шее. Потом он возвращается к инстуркции, которую я торопливо записала со слов незнакомца, обещавшего убить моего сына.

— Ох уж эти технологии, — вздыхает он и складывает листок обратно вчетверо. — Напридумывали всякого дерьма лишнего… Раньше в сумках возили выкупы, а сейчас… крипта…

Я смотрю на его руки. Крупные, сильные, с коротко подстриженными ногтями и четкими суставами. На фалангах растут седые волоски.

— В театральном агентстве за то, чтобы сыграть мою мамулю перед моим папулей в маразме, — Демьян прячет инструкцию в карман брюк. — Просят за три часа пятьдесят тысяч.

Я перевожу на него отчаянный взгляд.

— За три пятьдесят тысяч, — повторяет он и расплывается в жуткой, надменной улыбке. — И я уверен, что если я накину несчатсной актрисульке ещё тысяч пятьдесят, то она согласится даже переспать с моим отцом. Итого, — он клонит голову немного набок, — за подарок папуле с расширенными услугами — сто тысяч.

Усмехается невесело и разочарованно.

— А ты, — он вновь подаётся в мою сторону, и его лицо теперь очень близко к моему, — ты, Горошкина, себя оценила в десять мультов.

Я вижу каждую тонкую морщинку в уголках его глаз, каждую пору на лбу.

— Вот это у тебя самомнение, Горошкина, — он издаёт короткий смешок. — Вроде бы скромница и серая мышь в уродливых очёчках, а запросы…

— Демьян, — всхлипываю я обречённо и перебиваю его. Глаза начинает жечь, но слёз нет. — Они его убьют. У тебя же у самого дети есть и внуки.

Демьян кривится, словно я сказала какую-то глупость.

— Мои дети знают, — выдыхает он мне прямо в лицо. Я чувствую тепло его дыхания, и меня подташнивает от запаха ментола. — Что если они встрянут в подобную историю, то я их потом сам расчленю и скормлю бездомным собакам. Мои дети знают, что вот так меня позорить нельзя.

— Мне больше не к кому обратиться, Демьян, — шепчу я сипло. Голос срывается, превращаясь в хрип. — Я пришла к самому дьяволу.

О резко отстраняется. Отходит на несколько шагов и встаёт у панорамного окна, за которым грустит пасмурный день.

Демьян стоит, сунув руки в карманы брюк, и задумчиво смотрит поверх высоток. Свет из окна падает на его профиль, очерчивает резкую линию челюсти, тени под скулами и глазами, седину на висках.

Слишком опасно он затих. Понимаю, что я серьёзно встряла со своей просьбой помочь мне с деньгами.

— Демьян, — повторяю я его имя как заклинание.

Как молитву. Как проклятие. Как предсмертное последнее слово.

— На колени, — коротко приказывает он и даже не смотрит на меня. — Повторять не буду.

7. Утомила меня

скатываются две крупные горячие слезы унижения.

Во мне не осталось ни капли гордости.

Я прекрасно знала, что Демьян за десять миллионов будет унижать и давить меня. Знала и все равно пришла. Так что, нечего удивляться его приказу.

Демьян стоит у окна и продолжает смотреть на пасмурное небо. Спина прямая, руки в карманах. Даже не оборачивается.

Делаю глубокий вдох и выдох, а затем медленно опускаюсь на колени.

Сначала опираюсь на правое колено. Потом опускаю левое, а Демьян так на меня и не смотрит.

Молчу. Смотрю на его широкую прямую спину и жду приговора. Ниже падать мне некуда.

Оказывается, в школе я не достигла дна. Достигла дна я сейчас спустя тридцать лет. Он добился своего. Окончательно лишил меня достоинства.

По лицу катятся новые слезы, и Демьян наконец оглядывается. Хмурится и выдерживает паузу в несколько бесконечных секунд, наслаждаясь моим унижением. Я вижу это в его глазах, в том, как чуть дрогнули ноздри, как приподнялся уголок рта.

А затем неторопливо подходит. Останавливается в шаге от меня.

Я смотрю на его туфли. Черные, дорогие, с отполированным носком. На них нет ни пылинки.

— На меня смотри, — следует тихий приказ.

Я сглатываю и медленно поднимаю лицо.

Наши взгляды встречаются.

Демьян криво усмехается левым уголком рта. Прищуривается, как тогда, в школе, перед тем, как толкнуть в стену и сказать, что я шмара позорная.

— А теперь умоляй меня, Горошкина.

Я знала, что иду просить помощь у дьявола. Знала.

Выдыхаю через нос и дрожащим голосом говорю:

— Я умоляю тебя, Демьян...

Не моргаю и взгляда не отвожу.

— Спаси моего сына.

И в этот момент дверь в кабинет открывается. Лиза заходит с подносом в руках. На подносе дымится чашка кофе, запах которого заполняет кабинет. Она замирает на пороге, настороженно смотрит в мою сторону.

Я не дергаюсь. Не пытаюсь встать, ведь уже поздно дергаться и поздно прятаться.