1. Повышение хочешь?

— Виктория Александровна, задержитесь на пару минут, — строго и официально просит наш новый генеральный директор.

Я сижу и не шевелюсь.

И не моргаю.

И не дышу.

Смотрю перед собой, сцепив ладони под столешницей.

Этого просто не может быть. наш новый генеральный просто однофамилец того, кто мне тридцать лет сниться в кошмарах.

Да, просто так совпало: одинаковая фамилия, одинаковое имя, одинаковое отчество.

И одинаковый маленький шрам от удара камня на виске. Он едва заметен, но я его вижу.

Главы отделов с вежливыми прощаниями расходятся. Мужчины жмут руку новому генеральному директору, женщины кокетливо улыбаются и обещают удивить его новыми рекордами.

А еще благодарят за то, что он спас нашу компанию от банкротства.

Да лучше бы банкротство и безработица, чем опять сидеть в одном помещении с тем, кто доводил меня до истерик и из-за кого я люто возненавидела школу.

Нет, это всё же не тот Соколов.

Тот Соколов должен был в итоге сгнить в тюрьме или помереть в очередной драке за гаражами.

— Хорошего вам дня, Демьян Аркадьевич, — лучезарно улыбается главная бухгалтерша Золотова Диана Михайловна и исчезает за стеклянной матовой дверью.

В конференц-зале остаемся только я и он: он в кресле у скругленного торца длинного овального стола, а почти напротив. Сижу по левую сторону у дальнего окна.

Во мне просыпается давно забытый страх. Ледяными камешками заполняет желудок до самого горла.

Я чувствую его взгляд на своем профиле. Постукивает пальцами по столешнице и выдает:

— Выдыхай, а то ты сейчас копыта откинешь, Горошкина.

Я медленно поворачиваю лицо к моему мучителю из прошлого и хочу сказать, что нам стоит вернуться к обсуждению рабочих моментов, но Соколов не позволяет мне и слова сказать.

— Горошкина, это же ты? — усмехается новый генеральный директор.

Всё-таки он. Соколов Демьян. Организатор всех жестоких кровавых драк после школы, страх учителей и мой личный палач.

Я так и не знаю чем я провинилась перед ним в конце девятого класса, что в десятом и одиннадцатом он устроил мне самый настоящий ад, о котором я до сих пор со слезами вспоминаю.

Мне так жалко ту испуганную тихую отличницу Горошкину, которой я была, что каждый раз от бессилия перед прошлым становится горько.

Никто меня тогда не защитил от Соколова и его своры.

— Да уж, Горошкина, — хмыкает, — Время тебя совсем не пощадило.

Окидывает меня разочарованным взглядом и вновь смотрит в глаза:

— Почему ни на одной встрече одноклассников не была?

В карих глазах вспыхивают знакомые злые огоньки ненависти.

— У вас будут ко мне вопросы как главному специалисту делопроизводства? — стараюсь говорить спокойно и отстраненно, но когда на носу поправляю очки, пальцы дрожат.

— Уверен, — поддается в мою сторону, — ты сейчас разревёшься и уволишься, Горошкина. Ты такой же нюней и осталась?

— Емельянова, — тихо поправляю я Соколова, — не Горошкина, а Емельянова.

— Только не говори, что тебя такую еще кто-то замуж взял?

Глаза начинает жечь.

Неужели я и в сорок семь лет расплачусь перед мерзавцем Соколовым, которого время тоже коснулось сединой на висках?

Когда он прищуривается в ожидании, то в уголках глаз морщины становятся отчетливее и глубже и из-за этого в нем будто становится еще больше угрозы и опасности.

Да, замуж меня взял милый и скромный парень Емельянов Николай, с которым мы познакомились на втором курсе в библиотеке.

Но он умер. Пять лет назад от лейкоза.

Я — вдова.

Я думала, что пережила смерть мужа, но слова Соколова пробили мой панцирь, и я опять вспомнила моего Коленьку, который оставил меня.

— Демьян Аркадьевич, — медленно проговариваю я и сжимаю кулаки под столешницей до боли в костяшках, — моя личная жизнь…

— Дай угадаю, — Соколову всё равно на мои попытки образумить его, — вышла замуж за какого-нибудь слюнтяя.

Я не разревусь.

И я не сбегу.

И тем более не стану увольняться.

А иначе Соколов будет прав: я осталась всё той же нюней, которую можно опять довести до истерики от скуки и посмеяться.

— Мой муж был достойным человеком…

— Был? — Соколов перебивает меня и хмыкает. — Помер, что ли? Не выдержал такого счастья как ты, Горошкина?

Чудовище. Он как был чудовищем так им и остался.

Годы не воспитали в нём мудрости. Не исправили его жестокость. Не научили сочувствию.

Он всё такой же козёл, которого я всё также хочу бить по голове чем-нибудь тяжелым.

Ненавижу его, и эта ненависть жила со мной все эти годы. Сейчас она опять разгорается с новой силой вместе с обидой, которая вот-вот польется из меня ручейками слёз.