Я выхожу из-за стола. Встаю перед ней. Медленно, чувствуя себя полной дурой, поворачиваюсь вокруг своей оси.

Она смотрит. Оценивает и молчит.

Я заканчиваю оборот и вновь смотрю в её равнодушные серые глаза.

— Если я для вас сегодня мама, — тихо спрашиваю я, — то мне бы, наверное, стоило знать, кто вы для меня.

Она медленно, с лёгким недовольством моргает.

— Дашуля, — цедит она сквозь зубы. — Я для Марины была Дашулей.

В её глазах на мгновение вспыхивает резкое отвращение, которое чувствую кожей.

— А Демьян Аркадьевич? — решаюсь спросить я тихо. — Кем он для мамы был?

— Демьян Аркадьевич, — она усмехается, и в этой усмешке проскальзывает женская ревность, — был для неё Чертёнком.

Я недоверчиво пересматриваю:

— Чертёнок? Так его называла мама?

— Да.

Она медленно кивает, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Чёртёнок и Дёмушка, — добавляет она. И поднимает указательный палец вверх. — Но важно… Дёмушкой он был только в те моменты, когда она злилась на него или обижалась.

Я мысленно примеряю эти ласковое “Чертёнок” и “Дёмушка” к тому чудовищу, которое тридцать лет назад плевало мне в лицо и давало пощёчины. К тому, кто сегодня приказал мне встать на колени.

Хотя...

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Я тоже грешила ласковыми прозвищами для сына. Боренька. Боська. Мой маленький зайчик, сыночек… А сыночек встрял в какую-то криминальную историю.

— Там ещё будет Глебушка и Адамушка, — устало вздыхает Дарья.

Я вопросительно смотрю на неё.

— Младшие братья Демьяна, — поясняет она. — Глеб и Адам.

Точно. У Демьяна же было два младших брата, но я мало что о них слышала и знала. Глеб вроде учился на класс младше нас, а Адам ходил в другую школу.

— Поняла? — Дарья смотрит на меня испытующе.

— Да, — киваю я.

Она неторопливо обходит меня по кругу. Вновь встаёт напротив. Протягивает руку к моему лицу и бесцеремонно снимает очки.

Я промаргиваюсь, жмурюсь от непривычки, а потом открываю глаза.

Жена Демьяна приближает своё идеальное лицо к моему. Её глаза сканируют каждую мою чёрточку, каждую морщинку, каждую пору на лице.

— Есть что-то общее с Мариной, — задумчиво хмыкает она. — Не скажу, что внешне вы похожи. Но... — она прищуривается, — настроение от тебя похожее. Как от Марины.

Она возвращает мне очки. Я нацепляю их обратно, чувствуя себя голой без них.

Дарья постукивает пальцем по подбородку, продолжая разглядывать меня.

— Знаешь, — говорит она задумчиво, — я таких женщин не особо люблю.

Она прищуривается. И выдаёт:

— Марину хоть и все считали милой и ласковой дурочкой, — её голос становится чуть тише, интимнее, — но дурочкой она никогда не была.

Пауза.

— Марина была та ещё стерва.

Она цыкает и безо всякого стеснения, выдвигает из-за соседнего стола крутящееся кресло. Плюхается в него. Закидывает ногу на ногу и смотрит на меня снизу вверх, презрительно и оценивающе.

— Милая, добрая, слезливая, — Дарья расплывается в зловещей улыбке, — а вертела Аркадием направо и налево.

Она делает паузу, смакуя следующую фразу:

— Милая наивная овечка женила на себе льва.

Я молчу. Перевариваю информацию.

— Ну... — мой голос звучит неуверенно даже для меня самой, — может быть, он её заставил? Вынудил?

Дарья холодно смеётся.

— Да я тебя умоляю, — отмахивается она. — Такие мужчины, как Аркадий, прекрасно знают, на каких женщинах выгодно жениться. И прекрасно осознают, какие женщины укрепят их семью и благополучие.

Она качает головой. Серьёзно, без тени улыбки.

— Нет. Аркадий не заставлял Марину быть его женой.

Она кривится. В её голосе проскальзывают неприязненные нотки:

— Но она мастерски играла бедную и жертвенную овцу, которую все кругом обижали.

Цокает языком.

— А потом и вовсе сбежала. Десять лет назад.

Она неодобрительно поджимает губы.

— Сбежала в тот момент, когда Аркадий был особенно слаб и уязвим. Когда ему врачи поставили нехороший диагноз. И смысл этого побега на старости лет? Напоследок решила подгадить мужу и детям и вновь быть бедной несчастной. И если никто не понял этого, то цель была одна, — она мрачно прищуривается, — рассорить сыновей с отцом. Наказать его, унизить…

Я слушаю и у меня начинают волосы шевелиться от этой семейки.

Я замираю.

— У них, конечно, были своеобразные отношения, — Дарья вздыхает и начинает медленно покачиваться в кресле.

Туда-сюда. Туда-сюда.

Я возвращаюсь за свой стол, сажусь. Открываю ежедневник и машинально рисую на полях какую-то схему “Доминант-жертва-месть”.

— Попробую объяснить, — говорит Дарья.

Я поднимаю напряжённый взгляд и задерживаю дыхание.

— Аркадий, конечно, в маразме, — она чеканит слова, будто читает лекцию, — но он скучает не просто по бабе-мямле рядом. Он скучает по этим извращенным токсичным отношениям, где он через унижение и власть сам приходит к подчинению женщине.