Я едва слышно, растерянно выдыхаю:

— Всё очень сложно и запутано.

— Ну, элементарно, моя дорогая, — фыркает Даша. — В громкой ссоре раз в месяц придушил, накричал, дал пощечину… она испугалась, расплакалась, убежала, а потом он, например, ночью, когда она заснула, сидит перед кроватью на коленях и целует ее ладони.

— Я… не знаю, что сказать… кроме того, что это страшно…

— Марине нравилась эта игра, — Даша прищуривается, — она прожила с Аркадием до шестидесяти пяти лет.

— Но в шестьдесят пять лет сбежала? — сглатываю я и вспоминаю слова Демьяна, — по официальной версии, а не по официальной?

— Есть только версия о том, что Марина сбежала, — строго отрезает Дарья. — Поняла.

Мне остается только кивнуть. Закрываю ежедневник. Дарья вдруг резко распрямляется в кресле. Смотрит на меня напряжённо, прищурившись.

— Значит, Горошкина в девичестве... — тянет она задумчиво. — Что-то знакомое...

И вдруг её глаза расширяются.

— Ты что, — она не моргает, — его одноклассница?

Я молчу дальше.

— Да, — она медленно кивает собственным мыслям. — В школьном альбоме Демьяна... да-да...

Она прищуривается ещё сильнее, и мне становится морозно.

— Это твоя фотография на школьной виньетке была зачеркнута...

В её взгляде вспыхивает холодное предостережение и жгучее подозрение.

— Вот так сюрприз, — выдыхает она.

10. Жуть

И вновь я в переговорной.

Только теперь я сижу во главе длинного стола. Стеклянная столешница холодит локти, а кресло кажется слишком глубоким и неудобным.

Рядом со мной стоит Дарья. От нее пахнет холодной роскошью: свежий ландыш и тонкие нотки влажного камня.

Её отстранённый взгляд устремлен на мужчину, который сидит по левую сторону от меня.

Он почти копия Демьяна. Почти.

Тот же разворот плеч, та же массивная фигура в идеально сидящем пиджаке, но лицо чуть мягче: овал плавный и спокойный.

В нём нет той хищной, звериной заточенности, которая есть в Демьяне. Он красивый, и эта красота флегматичная и породистая. Седины в темных коротких волосах не так много, только виски тронуты серебром.

Это Глеб. Средний из трёх братьев.

— Спасибо, что приехали, — произносит Дарья, и её голос сочится наигранной вежливостью. — Я сама немного в шоке.

Глеб на меня не смотрит. Его взгляд направлен на потолок из белой матовой плитки. Он сердито, с хрустом, поправляет ворот белой рубашки и раздражённо разминает шейные позвонки. Я слышу сухой щелчок.

Я сглатываю вязкую слюну и сама не узнаю свой голос, когда тихо, почти про себя, говорю:

— Глебушка…

Я же должна уже вживаться в роль трёх сыновей. Господи, я-то с одним сыном не справилась, а тут сразу трое.

Медленно Глеб поворачивает ко мне лицо. Его глаза, тоже карие, но чуть светлее чем у Демьяна и без дьявольского огонька, с угрозой прищуриваются, но в этом взгляде нет ненависти.

Только холодное недоумение.

— Милый, — раздается тихий, мягкий шепот справа от Глеба.

Женщина, которая сидит рядом с ним, касается его руки. Её пальцы тонкие, унизанные массивными кольцами, ложатся на его запястье:

— Так тебя мама называла.

Это Анастасия. Жена Глеба.

Ей тоже за сорок. Рыжеватые волосы уложены в лёгкие, небрежные локоны, которые падают на плечи. Они переливаются медью и золотом под светом ламп.

У неё светлая, чуть прозрачная кожа, а на переносице и скулах проступают легкие, бледные веснушки. Она совсем не похожа на Дарью. В ней нет ледяной скульптурности. Она кажется… живой и испуганной?

Или она только играет? Я тут никому не верю.

Глеб криво усмехается, но руку не убирает. Наоборот, накрывает ладонь жены своей. Жест собственнический и… защищающий.

— Мама, — цедит он мне сквозь зубы и криво усмехается.

Я чувствую, как под его взглядом у меня немеют кончики пальцев. Холодок пробегает по спине, но я заставляю себя улыбнуться слабо и вымученно. Так, как, наверное, улыбалась его мать, когда её обижали сыновья или муж.

— Сынок, — выдыхаю я.

Глеб проводит свободной рукой по лицу от лба до подбородка, будто стирает неприятное видение.

Фыркает и вновь демонстративно переводит взгляд на потолок.

— Жуть какая, — бормочет он себе под нос.

— Я напоминаю, что это была твоя идея, — подаёт мрачный голос Демьян.

Вздрагиваю всем телом.

Демьян замер у окна переговорной тёмной и зловещей тенью на фоне свинцового неба. Он стоит неподвижно.

— Демьян, — терпеливо, но с нарастающей досадой в голосе, говорит Глеб, продолжая буравить недобрым взглядом потолок. — Когда я говорил, что день рождения отца нужно встретить в семейном кругу, то я не подразумевал…

— А ещё… — Демьян перебивает брата. Медленно, с расстановкой выдыхает Демьян через нос. — Ты сказал: тебе жаль, что с нами опять не будет мамы.