Глубокие залысины обнажают высокий, властный лоб, седые волосы зачесаны назад, но в их густоте все еще угадывается былая сила и тестостерон. Кустистые седые брови сдвинуты к переносице, тонкие губы зло поджаты, образуя жесткую, брезгливую складку.

Острый, хищный нос, волевой подбородок и тяжелая челюсть. Возраст наложил на это лицо свой отпечаток — глубокие морщины прорезали щеки и лоб, кожа обвисла у шеи, но суть осталась прежней. В каждой линии лица угадывается угрюмая, мрачная и высокомерная властность, которая не спрашивает, а приказывает.

Боже мой. Теперь я знаю, как будет выглядеть Демьян через тридцать пять лет.

Вместе с Аркашей мы приближаемся к диванчику.

Старик не обращает на нас никакого внимания. Он продолжает сверлить взглядом корешки книг, и я вижу, как под его сведенными бровями чуть заметно дергается веко. Он физически здесь, но в этой комнате нет его сознания. Оно где-то далеко.

Я медленно опускаюсь на диван рядом рядом с отцом Демьяна. Спину держу прямой и руки кладу на колени. Я ничего не говорю, потому что я не знаю, что мне говорить моему “мужу понарошку”.

Аркаша выходит вперед. Он встает прямо перед дедом, ноги на ширине плеч, руки в боки. Вскидывает подбородок и смотрит на старика снизу вверх с мальчишеским вызовом и упрямой дерзостью.

Аркадий-старший медленно медленно моргает. Его тяжелые веки опускаются и поднимаются, и на секунду мне кажется, что его взгляд проясняется, фокусируясь на правнуке.

— Демьян, вид у тебя такой… — хрипло говорит дед, и в голосе его звучит странная, механическая интонация, — будто ты опять нашкодил. Что на это раз?

Старик не узнает правнука. Он видит сына. Он видит маленького Демьяна. Мне резко становится грустно и жалко злого старика.

Аркаша щурится.

— Я — не Демьян, — чеканит он по слогам, выделяя каждую букву. — Я — Ар-ка-ша.

19. Где ты была?

— Это я Аркаша, мелкий ты паразит, — дед подаётся вперёд, — а ты Демьян, — немощной ярости поднимает голос, — или ты своё имя забыл, бестолочь?!

Обычные дети на громкую агрессию от старшего поколения реагируют испугом или слезами, но не Аркаша-младший.

— Это ты бестолочь, — заявляет он деду.

Нет в нём страха перед прадедом. Ни капельки.

— Опять дерзишь отцу? — Аркадий-старший хмурится.

Аркаша-младший переводит на меня взгляд, в котором я читаю, что теперь мой выход и что мне не надо бояться того, что старик не признает во мне фальшивку.

В очередной раз удивляюсь тому, сколько в маленьком мальчике взрослой серьёзности и деловитости.

— А ну, на меня смотри, — глухо приказывает Аркадий-старший правнуку, — на отца смотри, когда он с тобой разговоаривает.

— А я не буду, — упрямо парирует Аркаша

А потом он показывает язык прадеду и корчит рожу. Затем, зло топая ногами, выходит из библиотеки. Двери остаются приоткрытыми, и я слышу, как его шаги стремительно удаляются по коридору, стихая в глубине дома.

— Я запомню, — едва слышно бурчит Аркадий рядом, — такого ремня всыплю, что сидеть не сможешь неделю. Хотя… — цыкает, — не поможет, но это хорошо… хорошо, да… вырастет мужик с яйцами, а не сопливая цаца…

Акрадий ещё что-то бубнит себе под нос, а потом наступает тишина.

Аркадий-старший вновь отрешенно смотрит на верхние полки. Его взгляд снова становится блеклым, мутным, стеклянным. Он не замечает меня. Совсем.

Я для него не существую, и это меня пугает. Он действительно маразматик, и это страшно. Страшно по-человечески. Сильный, мощный мужик, который в прошлом сколотил состояние и добился уважения среди таких же опасных людей, превратился в старика, который не узнает правнука.

На глазах проступают слёзы.

Я сижу рядом, чувствуя, и от тела Аркадия исходит сухое, нездоровое тепло. Слышу его тяжелое, шумное дыхание.

Я должна начать говорить. Должна привлечь его внимание, разыграть покорность и должна стать его женой на несколько часов.

Но я не могу.

Мне одновременно страшно и грустно. Я сегодня увидела три возраста мужчины. Нежное детство, зрелость и старость, а дальше… дальше забвение.

Тишина затягивается, и слёзы вот-вот готовы сорваться с ресниц.

И вдруг старик шевелится.

— Можно поинтересоваться, моя дорогая, — произносит он ровно, безэмоционально, не глядя на меня.

Голос его звучит глухо, и он продолжает мрачно сверлить взглядом корешки книг на верхней полке.

Пауза. Мое сердце пропускает удар. Аркадий заговорил, первый акт спектакля начинается.

— Где тебя черти носили? — Аркадий медленно разворачивается ко мне всем корпусом.

Я слышу как похрустывают его суставы.

Я не шевелюсь. Его угрюмый и властный взгляд направлен на мой профиль. Я сжимаю на коленях кулаки и выдыхаю.

— Ты, что, оглохла, Марина? — спрашивает Аркадий-старший. — Мне вопрос повторить?

Лучше бы он не признал во мне Марину. Лучше бы прогнал меня с криками, что я подлая и наглая самозванка.