Демьян хмурится на двери библиотеки, а после так возмущенно смотрит на меня, что я на секунду верю, что я должна обязательно убедить Адама на женитьбу.

— Ему уже сорокет, — говорит Демьян, позабыв, что я Горошкина, которую он люто ненавидел. — Это уже слабоумие, а не романтика.

— Ну, может, он правда ещё не встретил ту самую…

— Господи, — хмыкает Демьян и поднимается с подлокотника кресла, — продолжение рода, ответственность за семью ничего общего не имеет с той самой, Горошкина. Пока он ждёт ту самую, то та самая уже вышла замуж и нарожала детей-дебилов.

Я молчу, потому что опять слышу в голосе Демьяна те раздражённые нотки, которые предупреждают меня, чтобы я не вякала.

— Тебе ладно, простительно верить в эту чушь, — Демьян одёргивает рукава рубашки, — ты всегда была не в себе, — он переводит на меня тяжелый взгляд, — а покойный муженёк, поди, и подкармливал эту твою женскую шизофернию, что ты та самая…

Вот тут я не выдерживаю. Он не имеет никакого права говорить в таком тоне о моём покойном муже!

— Верно, я и была для него той самой, а он для меня тем самым! — говорю я слишком визгливо. — Тебе-то с твоими меркантильными взглядами на жизнь этого не понять!

— А ну, пасть закрыла, — резко и тихо говорит Демьян и делает шаг ко мне.

Ну вот, старый Демьян вернулся. Вот теперь он для меня привычен и понятен.

— Не смей на меня повышать тон в отцовском доме, — подходит и наклоняется. Глаза горят яростью. — Твой тот самый подох, сгнил в могиле. Сына нормально воспитать не смог, тебя оставил с долгами и кредитами. Что тебе дало это то самое?

— Счастье, — шепчу я, и на глазах выступают слёзы.

— Как-то ты на счастливую не похожа, Горошкина.

— Да и ты тоже какой-то по жизни не радостный, Демьян, — говорю тише.

— Я себя хотя бы не обманываю.

— Ой ли? — спрашиваю я и прикусываю кончик языка до острой боли.

Даже я сейчас поняла, что перешла грань дозволенного, но поздно. Остаётся лишь ждать ответ Демьяна. Надеюсь, он перерос пощёчины и плевки в лицо.

А потом я думаю, что этот бешеный мужик может мне нос откусить, потому что его лицо слишком близко к моему.

— Горошкина, я уже счастлив от того, что ты стояла передо мной на коленях, — говорит Демьян, вглядываясь в мои глаза.

Меня начинает трясти.

— Пап! — доносится из коридора девичий голос. — Я приехала! Мама отправила отчитаться тебе и показаться, что я оделась в этот раз прилично!

Демьян с ухмылкой распрямляется и вальяжно разворачивается к дверям.

— Пап, и эта вся ерунда с подставной бабушкой не шутка? — двери в библиотеку вновь открываются.

23. Ёжик

Дочери Демьяна Алёне лет двадцать, не больше. Высокая, стройная, с той особой кошачьей независимой грацией, которую я уже успела возненавидеть в Дарье.

Светлые волосы коротко и небрежно подстрижены под мальчика. Никаких локонов, никакой женственной укладки. Это вызов, протест и свобода.

На ней тёмные узкие брюки, подчёркивающие длинные стройные ноги, и простая белая рубашка с короткими рукавами и воротником-стоечкой. Никаких рюшей, никаких украшений. Только в ушах вспыхивают аккуратные золотые сердечки, единственная уступка девчачьей игривости, и надо сказать именно они и завершают ее образ трогательной дерзости.

Я смотрю на неё и не могу отвести глаз.

Это молодая копия Дарьи. Те же точеные скулы, тот же изящный нос с едва заметной горбинкой, те же серые, прозрачные глаза, в которых сейчас плещется плохо скрываемое раздражение.

Только в отличие от матери, в ней нет ледяного спокойствия и выверенной годами сдержанности. Эмоции бьют через край: гнев, недоверие, упрямство. Всё это горит в её взгляде, в том, как она сжимает челюсти, как раздуваются её тонкие ноздри. Очень эмоциональная девочка.

Я не вижу в ней Демьяна. Совсем. Ни единой чёрточки. Будто природа решила пошутить и создала идеальную копию Дарьи, только живую.

Алёна останавливается в нескольких шагах от меня. Её взгляд медленно скользит по моему лицу, по жемчужным бусам на шее, по платью цвета пыльной розы, по рукам, сцепленным на коленях.

Она хмурится. В серых глазах вспыхивает что-то похожее на тревогу, смешанную с брезгливым любопытством.

— Да уж, — выдыхает она наконец. Голос у неё звонкий, с лёгкой дерзкой хрипотцой. — Слишком уж похоже.

Она оглядывается на Демьяна, тот лишь пожимает плечами. Лениво, равнодушно.

— Пап, это какое-то извращенство, если честно, — Алёна разворачивается к нему всем корпусом. Руки она скрещивает на груди, подбородок вскидывает.

Поза — сплошной протест.

Я задерживаю дыхание. Сейчас Демьян взорвётся. Сейчас он рявкнет на неё, поставит на место, заставит заткнуться. Я слишком хорошо помню, как он реагирует на любое неподчинение. Помню его холодную ярость, его уничтожающий взгляд, его тихий, но полный угрозы голос.

Но Демьян не взрывается.