Мама сама не смогла исправить отца. Не смогла. И меня не исправить. Да я и не ищу исправления. Не жду перевоспитания. Не жажду чудес.

— Дем, ты со мной поедешь? — Дарья оглядывается через плечо. В ее голосе — легкая насмешка. — Или сделаешь второй заход со своей новой хорошенькой секретаршей,а то тебе опять, похоже, стоит сбросить стресс и напряжение.

— Ты у меня такая заботливая, — хмыкаю я.

Столько лет прожил без женской любви и прожил неплохо. В моей семье не было громких скандалов, оскорблений, драк и глубоких обид с глупыми попытками сбежать в ночи и криками о помощи.

Я, как отец, за все эти годы ни разу не гонялся по городу в поисках придурочной зарёванной жены-истерички, никогда не ползал на коленях, вымаливая прощения.

Никогда у постели жены не рыдал, а потом с этим же крокодиловыми слезами не заползал к ней под одеяло, чтобы завершить ссору плотскими утехами.

Жена меня никогда не пыталась из-за великой изварщённой любви исправлять и воспитывать. Она никогда собой не жертвовала, а я этого и не требовал и не ждал. Она не верила в сказку, что чудовище может превратиться в принца и не обижалась на меня за то, что я не могу быть тем, кем я не могу быть.

Но я мог бы повторить сценарий моего отца с Горошкиной.

Вот с ней я бы познал все прелести принуждения, истерик, приступов вины и её великого прощения с жертвенной любовью.

Она бы убегала, я бы возвращал…

Пришёл бы я к счастью и умиротворению?

Мой отец не пришёл.

— Дем, ты чего задумался? — спрашивает Дарья.

Я сделал правильный выбор, но… почему меня сейчас начинает подташнивать? Почему я чувствую себя идиотом, который вместо золота за все эти годы накопил мешок говна? Почему меня начинает потрясывать глубокой неприязнью к этому уродливому миру, с которым я пришёл к согласию.

Горошкина.

Как только она вернулась, так и меня начало опять потряхивать рядом с ней, но я же уже не подросток.

Я сделал в своей время правильный выбор и я его должен отстоять. Отстоять и доказать глупой Горошкиной, что чудовище Соколов доволен своей жизнью. Что любовь в его жизни ничего не значит.

— Ой, ладно, — вздыхает Дарья, — оставлю тебя наедине, Дем. Мне пора. Мне надо еще к косметологу успеть до всего этого цирка.

16. Кто это хоть был?

Я выглядываю в окно машины, и у меня перехватывает дыхание.

Машина медленно, словно нехотя, подъезжает к особняку из белого камня. И в лучах заходящего августовского солнца, и он кажется мне не домом, а мавзолеем. Памятником чьей-то ненасытной гордыне.

До тошноты помпезно.

Колонны — массивные с затейливыми капителями, Арочные окна — высокие, стрельчатые, с тяжёлыми деревянными рамами, за которыми угадываются тяжелые бархатные шторы. Огромная мраморная лестница, ступени которой расходятся веером в обе стороны.

Всё вокруг утопает в зелени. Аккуратно постриженные кусты самшита образуют геометрические узоры по обе стороны от дороги. Тисовые деревья выстроились ровными рядами, их тёмные кроны почти смыкаются над головой, создавая тенистую аллею. Газоны — идеальные, изумрудные, будто каждый травинку здесь укладывали пинцетом.

Вот как, оказывается, живёт та самая новая русская аристократия, которая поднялась в своё время на сомнительных схемах, на насилии и на криминале.

Цена этой белой мраморной роскоши — кровь, слёзы и страх.

На задних сиденьях, в детских креслах, затихли Аркаша и Ариша. Даже они чувствуют напряжение, повисшее в салоне. Аркаша насупился, смотрит в окно и что-то бубнит себе под нос. Аришка сосредоточенно тискает плюшевого мишку.

Я сижу на переднем сиденье, рядом с Арсением, который лениво проворачивает руль.

Тоже молчу.

В груди нарастает тревога.

Я провожу кончиками пальцев по жемчужинам на шее. Они гладкие, прохладные, скользят под пальцами, и это движение немного успокаивает.

— Значит, вы с папой были одноклассниками, — наконец нарушает тишину Арсений.

Его голос звучит напряжённо и ждёт ответа.

Я смотрю вперёд на мраморное крыльцо, которое неумолимо приближается..

На массивные двери, которые начинают медленно открываться.

Из высоких дверей выходит молодая блондинка.. Её волосы светлые, почти белые, струятся по плечам мягкими волнами. Она нервно поправляет подол своего шифонового нежно-розового платья. Оно почти прозрачное на плечах, а летящая юбкой красиво и романтичноколышется от каждого движения.

Она торопливо спускается по ступеням. Поднимает руку, машет нам. В её жесте я улавливаю отчаянную радость, будто она встречает не родственников, а спасителей.

— Да, — выдыхаю я. — И твой папа был тем ещё говнюком.

с заднего сиденья раздаётся сердитый, звонкий голос:

— Я расскажу дедушке, что ты назвала его говнюком!