Я медленно оглядываюсь на маленького Аркашу. Он сидит, насупившись, в своём кресле, руки скрестил на груди, а в его карих глазах загораются знакомые злые огоньки, которые он унаследовал от дедули.

Чистая, искренняя, детская угроза.

Я смотрю на него несколько секунд, а потом сдержанно улыбаюсь. Краем губ. Осторожно, чтобы он не принял это за насмешку.

— Вот знаешь, — говорю я и прищуриваюсь, — дедушка твой, конечно, был говнюком.

Аркаша замирает. Глаза у него становятся огромными.

— Но никогда, — я делаю паузу, — никогда не был ябедой.

Бедный Аркаша. Его лицо вытягивается, как возмущённо распахиваются его карие глаза, как в растерянности приоткрывается рот. Он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов.

А рядом, в соседнем кресле, Аришка удивленно смотрит на брата и смеётся над его растерянным видом.

Я снова поворачиваюсь вперёд. Поправляю на коленях подол платья.

— Это я была в школе ябедой, — вздыхаю я, — и мне за это не раз прилетало от твоего дедушки.

Аркаша молчит. Я чувствую его не по-детски тяжелый взгляд на своём затылке.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом.

— Папа тоже не особо любил вспоминать школьные годы, — вдруг говорит Арсений. — Мало, что рассказывал.

— Странно, — хмыкаю, — твой папа хорошо так повеселился в школе.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом.

— Бабушка говорила, что он в школе был такой бешеный, потому что… — Арсений заглушает мотор и отстёгивает ремень безопасности. По-доброму усмехается, — в кого-то влюбился, но его отвергли.

Я аж крякаю от неожиданности и кашляю. Прикрываю пальцами губы:

— И кому ж так не повезло? — сипло спрашиваю я. — Я, что, самое интересное в школе пропустила?

Арсений кидает на меня какой-то странный взгляд, который я никак не могу описать. В нем и удивление, и сомнение и недоверчивость с растерянностью. Почему он так на меня посмотрел?

Хотя кто же этих Соколовых поймёт?

— Что-то я не верю, — с сомнением качаю головой, — если бы в школе кто-то его отверг, то он бы заставил эту несчастную быть его подружкой, а потом бы после школы бы еще и женился, чтобы окончательно испортить бедняжке всю её жизнь.

— Ну либо в папе победил его прагматизм, — Арсений приглаживает волосы и открывает дверь машины. Вновь смотрит на меня. — Он умеет не только веселиться и пугать девочек, но и оценивать риски с точки зрения выгоды и практичности. Вероятно, его влюбленностье ему была невыгодна.

— Мне теперь любопытно, — хмурюсь я, — кто это хоть был?

17. Вы уж постарайтесь.

— Кто это хоть был?

Арсений не овтечает на мой вопрос и выходит из машины. Он поправляет рубашку, одёргивает пиджак и расправляет плечи.

Женщина в розовом шифоновом платье подбегает к нему. Я вижу, как она обхватывает его за шею, целует в щеку. Что-то быстро, взволнованно шепчет ему на ухо. Арсений кивает, что-то отвечает, но я не слышу.

Блондинка обходит машину, открывает заднюю боковую дверь. Наклоняется к Аришке, что-то нежно воркует, осторожно освобождает её из плена ремней.

Арсений тем временем занимается Аркадием. Открывает дверь с другой стороны, отстёгивает мальчика. Аркаша выбирается наружу молча и хмуро.

Что ж, я теперь знаю, каким Демьян был в четыре года.

Я выхожу из машины. Ноги чуть подкашиваются. Я опираюсь рукой на дверцу, делаю глубокий вдох. Воздух здесь пахнет иначе: влажная земля, цветы, трава и вода из круглых многоярусных фонтанов, что стоят по обе стороны от подъездной дороги.

Кончиками пальцев проверяю целостность причёски. Волосы на месте, пучок не растрепался, пряди у висков лежат, как их уложили.

Женщина в розовом шифоновом платье, подхватив Аришку на руки, делает шаг ко мне и напряжённо улыбается.

— Я Ида. Жена Арсения.

Она делает шаг ближе. Я чувствую запах её духов — свежий, с нотками фруктов и зеленого чая. Она вглядывается в мои глаза.

Лицо у Иды немного вытянутое, но не грубое. Черты лица аристократичные и плавные: тонкий нос, высокий лоб, чёткая линия скул. Ей, наверное, лет двадцать пять, но сейчас, в этом нервном напряжении, она выглядит старше.

Она держит Аришку на одной руке, а второй касается моего плеча.

В её глазах вспыхивает женская усталость.

— И я буду только рада, — говорит она тихо. Её пальцы сильнее сжимают моё плечо. — если вы хотя бы на этот вечер станете нянькой для этого жуткого старика.

Я не знаю, что ответить.

— Я с ним сейчас провела десять минут один на один, — она говорит почти беззвучно, — и меня уже всю трясёт.

— Всё настолько плохо? — спрашиваю я.

— Он до деменции был козлом, — Ида говорит тише, и в её голосе я слышу открытое раздражение. — А сейчас...

Она зло раздувает ноздри. Её серые глаза сужаются.

— Сейчас он главный козёл в этой вселенной.

— Понятно... — я перехожу на испуганный шёпот. — Лишь бы он поверил, что я — его Марина.

Ида с сочувствием смотрит на меня:

— Вы уж постарайтесь.

С другой стороны машины раздаётся громкий топот.