Он смотрит на дочь, не мигая. В его карих глазах ленивое любопытство, будто он наблюдает за котёнком, который смешно топорщит шерсть и пытается казаться большим и страшным.

— А я твоего мнения не спрашивал, — говорит он ровно.

Алёна не сдаётся. Она делает шаг к отцу, и я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой тканью рубашки.

— А ты, пап, представь такую ситуацию, — она прищуривается, и в этом прищуре я вдруг узнаю Демьяна. В том, как она сужает глаза, как чуть наклоняет голову набок. — Что однажды ты будешь таким же, как наш придурочный дед, а я решу вместо мамы подсунуть тебе какую-нибудь чужую тётку.

Демьян медленно подходит к дочери. Он останавливается вплотную, возвышаясь над Алёной, и заглядывает в её лицо. Его большая ладонь ложится на её щёку. Жест нежный, осторожный.

Я перестаю дышать.

— Не хочу тебя расстраивать, доченька, — голос Демьяна звучит мягко и с бархатистой хрипотцой, которую я никогда раньше не слышала. — Но, во-первых, вряд ли твоя мама куда-то денется от меня. А во-вторых...

Он делает паузу. Уголки его губ дёргаются в жутковатой, зловещей улыбке.

— Это только у неё есть шансы дожить до таких лет. Так что если ты и будешь в своё время готовить подарки, то только для мамы.

Алёна хмурится сильнее. Я вижу, как под её светлой кожей на скулах проступает румянец с трудом сдерживаемого гнева.

— Хорошо, — с вызовом отвечает она. — Представь ситуацию, как я готовлю маме подарок в лице незнакомого дядьки. Как привожу на её юбилей чужого дядьку, который играет для неё тебя. Что бы ты тогда сказал?

Демьян не убирает ладонь с её щеки. Его большой палец медленно, почти невесомо гладит её скулу.

— И опять я не хочу тебя расстраивать, моя милая, — он наклоняется чуть ближе, и его глаза вспыхивают тем самым дьявольским огоньком, от которого у меня по спине бегут мурашки, — не думаю, что тебе придётся искать для мамы мою молодую копию, потому что она будет бабкой с острым умом и твёрдой памятью. Она будет помнить о моих похоронах и будет наслаждаться каждой минутой своего вдовства.

Алёна резко и хлёстко отмахивается от его руки. Её движение можно назвать детским в своей непосредственности.

— Вот! — она подаётся к отцу и щурится, копируя его позу, — а потом ты спрашиваешь, почему я не хочу с вами видеться, общаться и проводить время!

Она выдерживает паузу.

— Вы все тут чокнутые, папа.

Я задерживаю дыхание. Закусываю кончик языка до острой боли. Сейчас он точно сорвётся. Сейчас она получит. Я готовлюсь кинуться на её защиту, хотя понимаю, что против Демьяна у меня нет ни единого шанса, но я не могу позволить, чтобы и его родная дочь пострадала от его жестокости.

А Демьян тихо, ласково и беззаботно смеётся над злостью дочери, которая сердито раздувает ноздри и сверлит его испепеляющим взглядом. И в этом смехе есть только отцовская любовь.

Демьян приближает своё лицо к лицу дочери. Алёна уже идёт красными пятнами. Гнев душит её, заставляет сжимать кулаки, но она не отступает. Смотрит на отца исподлобья, взглядом, полным детской обиды и взрослого упрямства.

— Фыр-фыр-фыр, — шепчет Демьян, и его глаза сияют, — мой маленький злой ёжик.

Мой маленький злой ёжик?!

Мой Демьян…

Тот Демьян, которого я знаю, никогда бы так не сказал! Да как такое возможно?! Что за раздвоение личности?!

— Ёжик? — едва слышно спрашиваю я.

24. Давно не "шешнадцать"

— Короче, я тут на час, а дальше я сваливаю, — Алёна разводит руки в стороны.

— Ты, главное, дедушку обними, — отвечает Демьян. Кивает на меня. — Бабушку можно и не обнимать, так уж и быть.

— Он меня сейчас пугает, — Алёна фыркает.

— Не будь такой бессердечной.

А потом он улыбается. Широко, по-отцовски, по-доброму. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, на щеках проступают едва заметные ямочки, а я никогда раньше их не видела.

Весь его облик матёрого, седого и опасного хищника вдруг преображается. Передо мной не чудовище, а любящий и терпеливый отец, готовый вынести любые капризы своей девочки.

У меня чуть челюсть на пол не падает.

Я смотрю на Демьяна и не узнаю его. Совсем. Будто кто-то сорвал маску и показал мне то, чего я никогда не должна была увидеть. То, что переворачивает всё моё представление о нём с ног на голову. То, от чего в груди разгорается глухая, жгучая, невыносимая обида.

И ярость.

— А теперь обними и папулю… — Демьян с хитрой улыбкой протягивает руки к Алёне.

— Да ты достал меня! — несдержанно и громко рявкает та.

С детским упрямством и капризами она отталкивает хохочущего Демьяна от себя.

В этот момент я ненавижу Демьяна.

В этот момент я ненавижу его дочь, за то, что она и знать не знает, каким её папа может быть.

А я зная. А я ведь тоже была девочкой…