Смешно. Люди думают, что с помощью какой-то маски смогут обмануть Бога, Мир, Абсолют или под каким там именем они его знают. Нечто по определению всевидящее и всеведущее.

Нечто прекрасно знающее, что у них на душе на самом деле.

Когда Лана молилась, она всегда была открыта своим чувствам, своим эмоциям, всегда показывала их Миру, не скрываясь и не притворяясь. Когда ей хотелось плакать, она плакала. Сейчас же ей хотелось улыбаться.

И она улыбалась.

Откинув одеяло, чародейка сладко потянулась. Вот чего ей не хотелось, так это вставать. И от абсурдности ситуации Лана снова засмеялась.

Да, жизнь рабыни она представляла себе несколько иначе… Впрочем, на этих мыслях девушка торопливо осеклась. Она вовсе не хочет, чтобы ее переселили в какой-нибудь подвал, посадили на цепь, будили плеткой или чем похуже, унижали и издевались. Не то чтобы легко ей было представить Кили делающим что-то подобное, но даже мысли о том не стоило допускать. У Мира своеобразное чувство юмора.

Отогнав неуместную мысль, Лана вдруг подумала, что в первый раз с самого Гмундна назвала она его мысленно сокращением имени, которое придумала сама. Как будто бы вернулись на мгновение те времена, когда они были друзьями.

Вот теперь настроение упало резко и безвозвратно. Эти времена не вернулись. И не вернутся. Никогда. Они с Кили больше не друзья. Он хозяин. Она его рабыня. И как бы они друг к другу ни относились, это останется неизменным. Кили предал её, — как знать, быть может, как раз ради этой власти? Быть может, именно затем, чтобы обладать женщиной, что отвергла его чувства?

И надо же было именно в этот момент щелкнуть дверному замку. Килиан вошел в её комнату без стука.

Вошел — и застыл, глядя на Лану. С большим запозданием девушка вспомнила, что до сих пор не успела одеться. Конечно, бывший друг уже видел ее голой, — и когда спасал из лап Халифата, и вчера во время казни, — но в тех ситуациях ему было явно не до того.

Сейчас же открывшиеся картины, казалось, поглотили все его внимание.

— Может, хватит пялиться?! — возмутилась Лана, торопливо хватая одеяло и прикрывая грудь.

— Конечно, — Килиан промедлил, но все-таки отвернулся к стене, — Сложно оторвать взгляд.

— Если ты думаешь, что я обрадуюсь такому комплименту, то ты все-таки дурак, — сообщила девушка, надевая платье.

Она испытывала одновременно смущение, гнев и страх.

— Это не комплимент, — возразил юноша, — Всего лишь констатация факта.

Чародейка возмущенно фыркнула и сочла за благо оставить этот комментарий без ответа. Ученый, однако, не унимался:

— Как ни крути, а ты действительно очень красива, Лана.

— Кили, тебе вообще знакомо понятие «уместности»? — задала она риторический вопрос, — Или правда не понимаешь, что сейчас, в моем положении, быть красивой — это уж точно не что-то, что может хоть немного успокоить?.. Можешь поворачиваться.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — ответил Килиан и посмотрел на неё. И Лана немедленно почувствовала, что даже в платье до пола не чувствует она себя достаточно одетой. Сюда бы одно из тех одеяний Халифата, не оставляющих открытым ни единого клочка кожи…

— Я сделал тебя рабыней только для того, чтобы защитить. Я не могу отпустить тебя, да, но и делать что-то, чего ты не хочешь, не заставлю.

Лана вздохнула.

— Ты так говоришь. И ты, я думаю, и вправду в это веришь. Но все-таки… Чувствуется от тебя что-то. Что-то мерзкое. Нечто такое, из-за чего мне совсем не хочется узнавать, как далеко ты способен зайти.

— Я могу держать себя в руках! — возмутился ученый.

— Поцелуй напомнить?..

Килиан хмыкнул:

— Ну, напомни.

Да еще и вперед подался, извращенец! Как будто ждал, что сейчас она его и вправду поцелует.

— Вот видишь! — всплеснула руками девушка, — Стоило дать тебе малейший намек, как твои мысли развернулись в эту сторону. А знаешь, почему?!

— Потому что ты мне нравишься? — предположил юноша.

Хотя наверняка прекрасно понял, что её ответ будет совершенно иным.

— Нет, — покачала головой чародейка, — Потому что ты пуст внутри. Ты пытаешься заполнить эту пустоту — тем, чем можешь. Ты помнишь наш разговор на корабле?

— Я помню, — кивнул Килиан, — Ты говорила о том, почему для меня так важна оценка моего интеллекта.

— Тогда я не все понимала. Сейчас знаю больше. Знаешь, перед смертью Герцог назвал твое имя. Он сказал, что узнал своего сына, как только увидел. Это ведь ты. Ты его сын. Его бастард.

Лану саму коробило от жестокости тех вещей, которые она говорила, от безжалостности, с которой обнажает она его незаживающую рану. Но это было необходимо. Ложь сладка, но это сладкий яд. А правда — она бывает очень горькой.

Жестоко, но необходимо. Не то же самое ли чувствовал Кили, объявляя её своей рабыней? В любой другой момент Лана оценила бы иронию. Сейчас же, не отвлекаясь, она следила за собеседником.

Ловя малейшие оттенки в его реакции.