Переговорив с казначеем и настояв на увеличении финансирования Университета уже сейчас, ученый направился в казармы городской стражи. Необходимо было уделить внимание вопросам безопасности: период нестабильности после смены власти — лучший момент для действий в глазах как обычных преступников, так и разного рода бунтовщиков и мятежников. Нельзя было позволить им решить, что хватка закона ослабела.

Отдав приказы по обращению с арестованными, распределив сторожевые посты и проведя профилактические беседы с командованием, ученый направился дальше. Открыто объявив о восстановлении рабовладельческих законов, братья по ордену подкинули ему весьма непростую задачу. Конечно, причина была более чем веская: только так можно было не привлекать излишнего внимания к изобретенной им технологии подчинения воли. Во время обсуждения Йоргис так и сказал ему, открыто в лицо обвинив в этом.

Килиан вину признал. Да и сам он, чего уж греха таить, не раз ловил себя на мысли, что некоторые люди ни на что, кроме рабского труда, и не годятся по умственному развитию.

Но это не отменяло проблем, вызванных таким решением. Церковь, и без того разгневанная тем, что Амброус посмел объявить Ильмадику богиней, после него окончательно превратилась в их врага. Врага, с которым нельзя сражаться силой оружия, потому что он поднимет под свои знамена толпу. А учитывая, что Амброус уже готовил войну с Иллирией, это будет означать сражения на два фронта.

Поэтому теперь Килиан направлялся к городскому кафедральному собору, настоятелем которого значился сам архиепископ Идаволльский. Амброус тем временем должен был взять на себя Великого Инквизитора. Если взять под контроль этих двоих, то после этого фанатиков, которые не подчинятся, можно будет объявлять еретиками, идущими против основной Церкви.

Войдя в собор, ученый направился к исповедальне. Он игнорировал впечатляющие красоты архитектурного шедевра; прекрасные фрески и негромкая органная музыка, — все это казалось слишком чуждым и неуместным ситуации, чтобы он мог этим действительно насладиться. Неуютно себя чувствовал в храме молодой маг. Поразмыслив, он с неудовольствием подумал, что социальные шаблоны влияют на него сильнее, чем он бы того хотел.

Килиан ненавидел Церковь и христианство, но это не спасало от навязчивых мыслей: то, что он собирался сделать, — святотатство.

Чародей прошел в исповедальню. За непрозрачной перегородкой скрывался один из местных священников. Он не сознавал опасности. Непреложное правило исповеди: исповедник и исповедующийся не видят друг друга. Вроде как, незнакомому человеку легче выворачивать душу.

Смешно.

— Благословите, падре, ибо я согрешил.

— В чем грех твой, сын мой?

Хороший вопрос. Килиан не применял понятие греха к себе; во многом он, будучи сторонником идеи морального релятивизма и вовсе отрицал это понятие. В общем-то, он не собирался затягивать разговор со священником, — но почему-то у него пока не получалось трансформироваться. То ли дело было в атмосфере этого места, то ли в психическом истощении после демонстрации перед Бартоном, но никак не мог он поймать нужный настрой. Приходилось тянуть время.

— Я убивал людей, падре. Убивал на войне. Пусть люди Халифата и отличаются от нас, они все еще люди. И я повинен в смерти сотен из них.

Строго говоря, тысяч. Но вот это говорить уже было бы рискованно: это могло вызвать преждевременные подозрения.

— Это богоугодная война, сын мой, — ответил священник, — Они не люди. Они безбожники. Их убивать — не грех, а добродетель.

Килиан надеялся, что после такого ответа почувствует достаточный гнев, чтобы принять боевую трансформацию. Не вышло.

И он продолжил свою исповедь:

— Я держу рабов, святой отец. Сейчас, когда это дозволено.

— Это грех, — подтвердил священник, кажется, начиная что-то подозревать, — Но Господь милосерден. Он прощает тебе этот грех.

Вот так просто. Даже, заметим, без требований отпустить их, — пусть они сейчас не имели бы смысла, но священник-то этого не знал. Плевать на судьбу самих рабов, главное — прощение от Господа. Килиан прокрутил несколько раз в голове эту мысль, надеясь вызвать в себе гнев.

Но этого оказалось недостаточно.

А чего было бы достаточно?

И в этот момент Килиан понял, какой его главный грех. Быть может, потому он и не мог трансформироваться до сих пор.

Ему самому нужна была эта исповедь.

— Я обманул женщину, святой отец. Женщину, доверившуюся мне. Женщину, которой я не желал никакого зла. Я обманул её и использовал в своих интересах.

— Господь всепрощающ, — скучающе ответил священник, — Он прощает тебе этот грех.

И вот теперь Килиан почувствовал, что трансформация начинается. Он испытывал гнев, — но был то гнев не на священника, а на самого себя. Гнев на себя… сильнее любого другого гнева. И разрушительнее.

— Я не принимаю этого прощения, — свинцовый шарик в кармане рассыпался золотой пылью, — Разве от того, что я рассказал это вам, — или пусть даже Богу, — ей стало легче? Разве её судьба от этого изменилась? Разве это хоть как-то исправило последствия моих поступков?