Представление. Да, именно так оно все и выглядело. В культурной программе: проповедь, коронация, казнь. Наверное, такой набор звучал даже по-своему забавно. Но, уж конечно, не для той, кого должны казнить.

На главной площади собиралась толпа. Люди, самые обычные люди, не адепты и не заговорщики, выкрикивали хвалу в адрес Амброуса и Ильмадики, а также проклятья — в адрес Ланы. Это было несправедливо. Вопиюще, до слез несправедливо.

Будучи эмпатом, чародейка буквально захлебывалась в потоках их ненависти. Слезы душили её, хотелось спрятаться от чужих глаз, — но ей этого, разумеется, никто не позволял. Девушку крепко привязали к столбу, под которым уже был разложен хворост, и вдобавок сорвали платье, — что прибавило к проклятьям и оскорблениям несколько сальных комментариев на тему достоинств её фигуры.

Не сказать чтобы от этого ей было сколько-нибудь приятнее.

Проповедь Лана почти не слушала. Так, между делом отметила, что даже официальная Церковь полностью подчинилась Владычице. Архиепископ открыто заявил, что Ильмадика — это и есть Господь Бог. И несмотря на абсурдность такого заявления, толпа приняла его на ура, разразившись приветственными криками.

Лана же старалась гнать от себя мысли о том, что ей уже холодно стоять неглиже на продуваемой ветрами площади. Человеку, которого скоро должны сжечь, о таких вещах лучше не думать. Лучше вообще ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Так легче. Так легче умирать.

Владычица выступала на трибуне. Обряженная в белое с золотом, прекрасная, сияющая, — она действительно походила на божество. Она провозглашала, не скупясь на откровенную лесть, что идаволльцы, богоизбранный народ, своей отважной борьбой как против проклятых колдунов-эжени, так и против слуг Лефевра заслужили её благосклонность. И теперь она готова оделить их своей милостью.

И никто не смел усомниться в её словах. Даже сама Лана поймала себя вдруг на том, что слышит не столько то, ЧТО она говорит, сколько то, КАК. Уверенно. Властно. И в то же время — неуловимо притягательно.

С такой интонацией Владычица могла говорить хоть «бла-бла-бла», и люди считали бы это божественной мудростью.

После проповеди на трибуну выступил Амброус. Весь в черном, каким-то образом он умудрялся держаться так, что не возникало сомнений: это не попытка казаться крутым (каковое впечатление производил черный наряд, к примеру, на том же Килиане), а траур по трагически погибшему отцу.

От лицемерия этого образа Лану едва не стошнило.

В руках адепт сжимал бронзовый венец с красным яхонтом — герцогскую корону Идаволла. Встав перед Ильмадикой, он спокойно, сохраняя сдержанное достоинство, опустился на колени.

— Моя Госпожа, — пылко заговорил он, — От имени всего своего народа я присягаю Тебе на верность. Да будет Идаволл служить Тебе и славить Тебя… вечно.

Лана отметила, что стоявший в толпе Тэрл на этих словах еле заметно поморщился. Возможно, командующий гвардией остался единственным, кто не поддался общему безумию? Кинула на него девушка полный надежды взгляд, но Тэрл просто отвернулся.

— Ты достоин править, Амброус, — мягко и как-то… игриво сообщила Ильмадика, — И я наделяю тебя таким правом.

Возложила она на голову адепта взятый из его рук венец с красным яхонтом.

— Встань же, Амброус, Первый своего имени… Король Идаволла и всего Полуострова!

Толпа пораженно умолкла. С самого Заката Владык не было в мире ни одного короля. Крупнейшими государствами Полуострова были два герцогства — Идаволл и Иллирия. Окружали их множество вольных баронств, графств и торговых республик. Несколько государств звались княжествами, — притом по размеру и влиянию несильно они отличались от графств. Объявление Идаволла королевством, да еще и соединенное с претензией на власть над всем Полуостровом, были чем-то… невероятным.

Невероятным и страшным.

— Я буду достоин этого титула, моя Госпожа, — ответил Амброус, поднимаясь на ноги.

Лана ощутила еле уловимый аромат магии. Магии, похожей на магию адептов, но несравнимо более тонкой и сложной, — все равно что плетение паучьего шелка рядом с железным ломом.

— Я читаю в твоей душе, — сказала Владычица, возлагая ладонь на плечо мужчины, — Ты благородный человек, король Амброус. Помыслы твои чисты, а доблесть безгранична.

Интересно, Лана была единственной, кто заметил, что жест, которым она дотрагивается до него… Несколько более чувственен, более эротичен, чем можно было ожидать между Богом и королем?

— Я дарую тебе силу — силу раскрывать другим Свет и величие своей души. Пусть все видят, кто ты есть, и пусть благоговеют пред твоим божественным правом.

И в то же мгновение облик Амброуса изменился. Его трансформация была совсем не такой, как у Килиана. Колдовской облик Килиана был прекрасным, завораживающим, но в первую очередь пугающим; чем-то ученый походил на хищного зверя. Амброус…