Амброус был похож на ангела. Самого настоящего. Из его спины, прорывая одежду, вырвались два широких, могучих белых крыла. Натянулась рубашка, слишком тесная для мускулатуры, достойной античного полубога. Волосы, и без того светлые, засияли, как чистое золото под лучами яркого полуденного солнца. Слегка изменилось и лицо, став каким-то нечеловечески прекрасным. В глазах загорелись два нестерпимо-ярких лазоревых огня, что казалось, проникали в самую душу.

— Да… — тембр голоса тоже изменился, став на удивление мелодичным и каким-то пронизывающим до костей, — Теперь я понимаю. Многое… Становится понятным.

Один за другим зеваки падали на колени перед «ангелом». В какой-то момент Лана поймала себя на том, что сама бы сделала то же самое, не будь она привязана в столбу. Хотелось пасть к его ногам. Хотелось каяться и просить прощения за то чудовищное преступление, что она совершила…

Чародейка тряхнула головой. Хватит. Это НЕ ЕЁ мысли. Это ложь! Чары! Какое-то колдовское воздействие!

Ведь она прекрасно знала, кто на самом деле убил Леандра.

Девушка поймала на себе взгляд Ильмадики. Не понравился ей этот взгляд. Какой-то он… даже не столько изучающий, сколько оценивающий. Не смотрят так на людей. Платье так выбирают. И даже для платья такой взгляд должен быть унизителен: сама Лана к своим вещам проявляла больше уважения.

— Время решить судьбу ведьмы, — напомнила Владычица, после чего перевела взгляд на своего «ангела», безмолвно передавая ему право принимать решение.

— Мой отец учил меня милосердию к побежденным, — начал говорить Амброус.

Его лазоревый взор упал на Лану, и отрешенный ангельский лик исказила еле заметная усмешка.

— Но теперь он мертв. Убит ведьмой. Убит из-за своей доверчивости. Отец думал, что сможет жить в мире с эжени. Я же говорю, что это невозможно. Ворожеи не оставляй в живых.

Амброус обвел взглядом толпу, жадно внимавшую его словам.

— Приговор: смерть. Через сожжение на костре. Привести приговор в исполнение немедленно. Помилуй, Богиня, её душу.

Лана огляделась в поисках хоть кого-то, кто усомнится, кто воспротивится. Хоть кого-то, кому решение короля покажется жестоким. Но везде, в каждом взгляде она натыкалась лишь на ненависть и откровенное злорадство.

— Сжечь ведьму!

— Ведьму — сжечь!

— Ведьме — пламя!

— Сожги её!

К столбу с привязанной к нему чародейкой подошел палач. Это не была зловещая фигура в черном кожаном балахоне и маске. Обычный, ничем не примечательный мужичонка среднего возраста, роста и телосложения, с невзрачными серыми глазами и короткими русыми волосами, одетый в простой, но добротный коричневый камзол. В руке, однако, он сжимал массивный горящий факел.

— Я невиновна, — сообщила ему Лана.

Разумеется, это не помогло. Да и не верила она уже, что что-то сможет ей помочь.

— Я слышу это каждый раз, — безразлично ответил палач.

Ноги девушки обожгло жаром, когда горящий факел поднесли к ним. Лана вздрогнула, — в меньшей степени от боли и в большей — от страха перед тем, что сейчас произойдет.

Сухой хворост весело затрещал, занимаясь пламенем. Чародейка закричала от боли, когда огонь лизнул ее ноги; даже магия больше продлевала мучения, чем реально защищала. И даже сравнительно безболезненно умереть от удушья ей не грозило: высушенный хворост почти что не давал дыма.

Лана не знала, сколько это продолжалось: боль заглушила восприятие времени. Но в какой-то момент она обнаружила, что… огонь больше не обжигает.

Посмотрев вниз, девушка обнаружила, что пламя жмется к земле и гаснет на глазах. Ноги её раскраснелись и пошли волдырями, но помимо боли, она ощутила и что-то еще. Какое-то странное чувство, будто каждую ее клеточку еле заметно тянет в разные стороны; она уже испытывала его, когда спасалась с обреченного корабля.

Так ощущалась хорошо знакомая колдовская сила.

Огонь погас.

— Я возражаю, — послышался уверенный, сильный баритон.

Толпа расступилась, — скорее даже шарахнулась, как от прокаженного. Вокруг темной мужской фигуры мгновенно образовалось пустое пространство. Толпа смотрела на её спасителя с ненавистью и ужасом, но тому это, кажется, даже нравилось.

Килиан Реммен стоял, гордо расправив плечи. Он заранее принял боевую трансформацию, и теперь, в противовес ангелоподобному Амброусу, походил на темного демона. Придворный псионик успел сменить свой обычный табард без герба на куртку из проклепанной кожи; шпаги-близнецы покоились в ножнах, но почему-то не возникало сомнений, что они окажутся в его руках быстрее, чем окружающие успеют о них подумать.

Ученый не отрываясь смотрел на Ильмадику, игнорируя всех остальных.

— Объяснись, Килиан, — потребовала Владычица.

Волшебный эффект произвел её голос: уверенность, с которой держался темный демон, пошатнулась на глазах, как будто на мгновение рассеялась переполнявшая его сила.

Однако он не отступил.

— Я возражаю против решения Его Величества, — твердо повторил ученый, — Я настаиваю на отмене казни этой женщины.