Кровь. Ключ. Генетический материал. Она говорила обо мне так, словно я был не её сыном, а редким грибом, выросшим на пеньке. И этот холод, это научное отстранение, наконец, пробили последнюю брешь в моей броне. Весь гнев, боль от её предательства, всё это сжалось в главный вопрос.

— Почему? — прохрипел я, подавшись вперёд. — Если всё так… если мы были так важны… почему ты нас бросила? Почему оставила с отцом одних, зная всё это?

— Я не бросала вас, — сказала она, и от её взгляда по спине поползли мурашки. — Я бы никогда этого не сделала.

Она на мгновение прикрыла глаза, и когда открыла их снова, в них была такая бездна боли, что я невольно отшатнулся.

— После той ментальной дуэли с Диворским… когда стало ясно, что мы проиграли, что нужно бежать… я поняла простую вещь. Вместе мы — слишком заметная мишень. Поодиночке шансов выжить больше. Нужно было разделиться. Чтобы кто-то увёл детей и залёг на дно, а кто-то — отвлекал внимание, принял удар на себя. Твой отец… он бы никогда не согласился оставить меня. Никогда. И тогда… я совершила нечто жуткое…

Она говорила, а я чувствовал, как что-то холодное кружит в груди.

— Используя остатки своих сил… и его безграничное доверие… я залезла в его разум. Я не стирала ничего, а добавила. Я создала для него новое, до мельчайших деталей прописанное воспоминание. Воспоминание о том, как я погибаю у него на руках.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как пылинки оседают на старую мебель. И как трещит и рушится мой мир.

Отец. Его вечно усталые глаза. Его руки, пахнущие не только специями, но и дешёвым табаком и беспросветной тоской. Его пьяные вечера, когда он сидел один на кухне и смотрел в одну точку. Его внезапные вспышки ярости и долгие недели апатии. Я всегда думал, что он просто сломался. Спился. Не выдержал позора и нищеты. А он… он до конца своих дней носил в сердце и в голове смерть любимой женщины. Смерть, которой не было. Он оплакивал призрак, пока оригинал вёл где-то свою невидимую войну. Вся его жизнь, вся его боль была построена на лжи. На лжи, которую ему в голову вложила она. Ради нашего спасения.

— Ясно… Получается, моё шоу, война с «магической химией», и моя слава… Это я привлёк его внимание. И что самое неприятное, — я попытался собраться и сжать волю в кулак. Мне необходимо было направить злость в нужное русло, — я вывел из тени не только себя, а показал ему ещё и Настю. Теперь он знает, что существует «запасной» носитель нашей крови. Что есть ещё одна девочка, которую можно захватить, изучить, использовать.

Кошмар. Та женщина в вуали, огонь, крик Насти… Это был не сон, а предупреждение. Или анонс.

Я медленно убрал руки от лица и посмотрел на Елену. Не как на предательницу и не как на чудовище. А как на генерала другой армии, с которым мне теперь предстояло либо воевать, либо заключать союз. Прошлое не имело значения. Отец мёртв, и его не вернуть. Важно только будущее. Будущее Насти.

— Что мы будем делать?

— Я рада, что ты спросил меня об этом. Есть кое-какие идеи…

***

Кабинет Максимилиана Доды был точной копией своего хозяина: тяжёлый и основательный. Широкий стол занимал половину комнаты. На стенах старинные карты Империи с неровными, нарисованными от руки границами соседствовали с плоскими экранами, на которых беззвучно плясали красные и зелёные столбцы биржевых графиков.

Сам Дода развалился в глубоком кресле. В бокале в его руке плескался коньяк, отбрасывая янтарные блики на чертёж какого-то завода. Он говорил по телефону, и его сорванный бас, казалось, заставлял вибрировать воздух.

— Иван Петрович, голубчик, — рокотал Дода в трубку. Улыбка на его лице была хитрой и довольной. На том конце провода какой-то чиновник из соседней, аграрной губернии, очевидно, был близок к панике. — Я всё понимаю, бюджеты не резиновые, пополнять их — дело святое. Но пойми и ты меня, Ваня. Когда сам князь Оболенский, наш главный имперский логист, за ужином лично мне жалуется на какие-то новые «санитарные поборы» и двухдневные задержки фур… это перестаёт быть твоей маленькой провинциальной проблемой. Это, Ваня, становится нашей общей головной болью.

Чиновник на том конце что-то зачастил про законы, предписания и общую необходимость для блага казны.

— Законы — это прекрасно, кто же спорит, — благодушно согласился Дода, делая глоток. — Но, знаешь, какая забавная вещь… ко мне тут на стол совершенно случайно попали документы по тендеру. На строительство новой дачи твоего губернатора. Очень, очень интересная бухгалтерия у компании-победителя. Кажется, она записана на твоего племянника? Документы такие… скучные. Я вот думаю, не отправить ли их в канцелярию по борьбе с казнокрадством, чтобы они там не пылились.

В трубке повисла тишина. Было слышно только, как Иван Петрович тяжело и прерывисто дышит, словно пробежал марафон.

— Так вот, давай мы с тобой сделаем так, — подытожил Дода, ставя точку. — Чтобы и у тебя фуры пролетали границу со свистом, и у меня на столе лишние бумаги не задерживались. Договорились, голубчик?

— Да-да… всё поняли… всё будет сделано… — пролепетал голос в трубке.