— Пап, — говорит он глухо. — Волосатые сосиски... это как? Я не понял.

Я зло скрещиваю руки на груди. Смотрю в потолок, на котором теперь красуются лёгкие разводы копоти. Потом перевожу взгляд на сына.

— Откуда я знаю? — рычу я. — Намотали на сосиски волосы, которые собрали с пола?

— Фу! — кривится Слава.

— Вот начнёшь с девочками встречаться и поймешь, как много от них волос, — усмехаюсь, — и эти волосы потом везде. на тебе, на подушке, на полу… Вот, может, Ромашкина нашла им применение.

— Да фу же! — громче повторяет пунцовый Славик. — Хватит, папа!

— Ладно, расслабься, — смеюсь я, — волосы у девочек это красиво. Можно и потерпеть их линьку.

А еще волосы у девчат это не только красиво, но и приятно. Особый кайф намотать длинные густые волосы на кулак…

— Достал! — рявкает Славик и раздувает ноздри, в подростковой ярости глядя на меня.

Затем Слава выдерживает в молчании несколько секунд ирезко поднимается со стула. Ножки скребут по плитке.

Он обходит стол, открывает холодильник и начинает выгружать оттуда всё, что видит: Мясо, морковь, лук, жгучий перец и чеснок.

Потом подхватывает со стола пакет с рисом, который остался после Надежды. Всё это деловито складывает в белый пластиковый пакет. Ставит его на стол передо мной.

— Поехали, — заявляет он.

Тон такой, будто это он тут главный.

Всё же Виктории, его матери, стоило настоять на том, чтобы он полетел вместе с ней в Прагу, но нет. Она скинула этого капризного и упрямого мальчишку на меня, будто чувствовала, что в моей жизни появится Надежда, которую я бы мог сегодня оприходовать со всех сторон.

— Куда? — я приподнимаю бровь.

— К этой твоей Ромашкиной.

Я смотрю на пакет. Потом на сына. Потом опять на пакет.

— Слушай, — говорю я устало. — Мы можем поехать в любой узбекский ресторан. Сядем, поедим, как люди, без лишних пожаров.

Слава щурится сильнее и наклоняется ко мне через стол.

— Во-первых, — чеканит он, — мне скучно. Во-вторых, я хочу домашний плов. — Он морщит нос. — А в-третьих…

Он замолкает. Смотрит на меня в упор, и я вижу в его глазах огонь, который ему достался от меня. Славику в будущем женщины будут кричать: «Ты невозможен!».

— А в-третьих? — переспрашиваю я.

— Тебя разве всё это не бесит? — он криво усмехается. — Что тебя эта твоя Ромашкина взяла и кинула сейчас?

Я смотрю на разводы копоти на потолке.

— Или ты не знаешь, где она живёт?

— Узнать-то могу, — задумчиво продолжаю рассматривать потолок, — в личном деле есть вся информация. Только вот… — перевожу взгляд на сына, — я не могу решить насколько я хочу этот ферганский плов.

И тут на столе вибрирует телефон. На экране высвечивается “Ромашка”. Я принимаю звонок и слышу:

— Юля, этот дядя босс самодовольный индюк, который не заслужил ни твоих волосатых сосисок, ни моего плова! Хочет плов, пусть сам его готовит! Или пусть жрёт его в ресторане!

— Кушает, — тихо говорит Юля, почти шепотом, — жрать это плохое слово, бабуля. Ты сама мне так говорила.

— Да только вот дядя босс не заслужил ни одного хорошего слова! Он привык получать от женщин всё, что она захочет, но не на ту напал!

— Бабуля, но он же твой жених…

— Юля!

Затем Ромашкина замолкает и через секунду тихо спрашивает:

— Где мой телефон, Юля?

— У меня. Я его опять у тебя украла.

— Юля… — долгая пауза, — о, нет…

Связь обрывается, и я поднимаю взгляд на Славу:

— Сынок, запомни одну вещь. Мы из той породы мужиков, которые всегда получаю то, что хотят, — я медленно поднимаюсь, — а сейчас…

— Сейчас мы хотим пожра… покушать ферганский плов, — глаза Славика вспыхивают азартом.

21. Жених приехал!

— Юля, — Лена хмурится, — немедленно одевайся и поехали домой. Я устала и уже очень поздно.

Хочу предложить Лене, чтобы она оставила внучку на ночь у меня, но боюсь, что нарвусь на лекцию о том, что здесь она мама, а я всего лишь бабушка и тому подобное. Иногда она остро ревнует Юлю ко мне.

Юля сидит на диване, поджав под себя ноги в смешных носках с лягушатами. Рядом с ней дремлет Маня, которая одним приоткрытым глазом внимательно следит за Леной.

Когда Лена делает шаг в сторону дивана, Маня начинает тихо и низко урчать с предостережением. Она не подпустит её к любимой девочке Юле. Она чувствует нежелание моей внучкиуходить.

Я сижу на подлокотнике дивана и смотрю на своё надутое сокровище.

— Юля, милая, — говорю как можно мягче, заглядывая в её серо-зеленые глаза, — никто в гости не придёт, уже поздно. Тебе надо возвращаться с мамой домой, к папе.

— Придёт, — Юля упрямо вскидывает маленький аккуратный подбородок и щурится. — Я же позвала его в гости. А мне, бабуля, никто и никогда не отказывает.