Нина писала: «курдючный жир — главный ингредиент», но Нине сорок шесть. Она из другого поколения. Они там любят всё жирное, тяжёлое и старорежимное.

Ведь разницы нет, верно?

Какая разница, на чём жарить? Не хочу я этот противный жир трогать. Фу.

Уверенным движением наливаю в разогретый казан подсолнечное масло.

По кухне разносится запах горячего металла, но я же молодец, я же все контролирую.

И тут до меня доходит.

Мясо.

Я не нарезала мясо.

Оно лежит в пакете на столешнице, такое розово-красное, с прожилками, жира.

— Черт, — шепчу я.

— Проблемы? — раздается ленивый голос от барной стойки.

Руслан Александрович сидит в той же позе, потягивает воду, и вид у него такой, будто он в театре.

— Никаких проблем, — улыбаюсь я через силу. — Все под контролем.

Хватаю пакет с мясом, вытряхиваю баранину в раковину. Вода ледяная, пальцы коченеют, пока я промываю эти куски. Жир скользкий, противный, под ногти забивается белая пленка.

Выключаю воду. Хватаю доску, разделочную, которая размером с добрую половину моей кухни в общаге. Кидаю мясо на доску. Беру нож.

Масло в казане начинает уже не “аппетитно дымить”... а оно прям дымит!

Надо срочно что-то делать. Сначала луку или мясо?!

Я бросаюсь к плите, хватаю лук и закидываю первую порцию в казан, но когда первые полукольца касаются масла, вспыхивают языки пламени.

Горячий воздух обжигает лицо, и я отшатываюсь от казана. Вовремя, потому что пламя поднимается чуть ли не до вытяжки, и я на секунду просто столбенею. Языки огня жадно лижут края казана, а позади меня раздается спокойный, даже какой-то скучающий вердикт Славика:

— Пап, мы горим, — после он хмыкает, — Надька, это фиаско. Предлагаю, папа, позвонить Нине Ивановне.

20. Но он же твой жених, бабуля!

РУСЛАН

Я сразу понял, что Надежда врёт. По тому, как она отвела взгляд, когда сказала про ферганский плов. По тому, как дрогнули уголки её пухлых сочных губ.

Красивая девка. Амбициозная и самоуверенная, но лгунья.

А ещё я всё понял по ее хитрому и заговорщическому взгляду Ромашкиной,, когда Надежда сказала: «Я умею».

Они решили, что я дурак и что меня можно так просто обвести вокруг пальца, и я позволил им поиграть.

Мне было любопытно, чем это кончилось и кончилось это пожаром, который я бесстрашно потушил пиджаком.

Надюша сбежала в истеричных слезах позора. Такая красивая и такая тупая. Не будь дома сына, я бы может потребовал встать на колени и поработать своими сочными губками, но увы.

Отцовство накладывает определенные ограничения. Короче, я голоден, раздражен и разочарован тем, что после пожара на моей кухне я не смог наказать глупую самоуверенную Надюшу.

Теперь мы с сыном сидим на провонявшей гарью кухне, смотрим друг на друга и слушаем, как из динамика моего смартфона тараторит детский и восторженный голос:

— А мне бабуля готовит волосатые сосиски!

Слава округляет глаза. Смотрит на меня растерянно, потом на телефон, потом опять на меня. Приоткрывает рот.

— Пап... — шепчет он. — Волосатые сосиски?!

— Я даже думать не хочу, что это такое, — передергиваю плечами.

— Это очень вкусно! — заявляет малявка. — Вкуснее плова! Правда-правда!

Я слышу как на той стороне тяжело дышит и кряхтит Ромашкина:

— Юля отдай телефон.

— Бабуля, а сосиски уже готовы?

— Нет. Отдай телефон.

— Тебе тогда тоже нет, бабуля, — вредно отвечает Юля и вновь обращается ко мне. — Пока сосиски не готовы, я буду с твоим женихом разговаривать.

— Да не жених он мне… Не дай бог такого жениха, Юля…

Я вскидываю бровь. Я три раза был женат и все мои бывшие жёны были невероятно рады тому, что я был их женихом. Все, как одна, оглушительно визжали, когда я предлагал свою руку и сердце.

Правда, потом они так же громко кричали мне проклятия после наших разводов. Все бабы одинаковые и предсказуемые.

И в Ромашкиной сидит визжащая дура, которая только и ждёт, чтобы напялить белое платье и похвастаться перед всеми колечком на безымянном пальце.

— А приезжайте к нам в гости! — продолжает эта Юля, и я прямо вижу, как она там улыбается во все свои молочные зубы. — Я накормлю вас волосатыми сосисками!

Слава теперь вообще не моргает. Сидит как статуя. Только челюсть слегка отвисла.

— Так, Юля, — вновь врывается в разговор голос Ромашкиной, строгий и на грани злой истерики, — никто никуда не поедет. Ни в какие гости. Сейчас ты поешь, за тобой приедет мама, а я буду отдыхать. Я сегодня на работе устала.

— А что это ты устала? — хмыкаю я.

Пауза. Мне кажется, что я даже чувствую злость в груди Ромашкиной, которая медленно выдыхает.

— До свидания, Руслан Александрович. Мой рабочий день давно окончен, — говорит она холодно и отстраненно.

И сбрасывает звонок.

В кухне повисает тишина. Ветер шевелит занавески, вытягивая запах гари из открытого окна на улицу.

Слава медленно медленно сглатывает.