Мы подходим к воротам, массивные металлические створки медленно начинают открываться, и по воздуху проходит глухой скрежет тяжёлого механизма. За ними тянется мост, прямой и прочный, переброшенный через воду к материку, за годы он стал такой же частью Ареи, как стены и периметр, таким же необходимым элементом города. Это не путь для бегства, это путь для выхода.

Под ногами сначала металл моста, затем бетон, а дальше начинается потрескавшийся асфальт. За мостом пространство меняется — воздух становится суше и резче, запахи другие, и я отчётливо понимаю момент, когда город остаётся позади.

Демарис подходит ближе и идёт рядом со мной, держась наравне, я отмечаю его боковым зрением, высокий, собранный, с острым, цепким взглядом. Он не смотрит просто вперёд, его внимание распределено сразу во все стороны, для него мир разбит на траектории, углы и расстояния. Каждый шаг выверен, каждое движение оставляет запас для следующего.

— Придётся идти глубже, — говорит он негромко. — По ближним точкам уже почти ничего не осталось. Всё ценное вычистили раньше.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Там могут быть другие.

— Если будут — разберёмся, — говорю я. — Не теряйте фокус.

Демарис хмыкает, вытаскивает нож, перекатывает его в пальцах, проверяя баланс.

— Пусть попробуют, — говорит он спокойно. — Им это не понравится.

— Ты слишком любишь лишние столкновения.

— Я просто не избегаю их, — отвечает он и убирает нож обратно. — Разница есть.

Мы идём дальше, углубляясь в пустоши. Город остаётся позади, а впереди — то, что мир так и не смог собрать заново.

Пустоши тянутся слоями, сначала обломки старых дорог, потом пустые полосы земли, где трава так и не вернулась, а затем снова бетон, искрошенный временем и ударами.

Когда мы поднимаемся на очередной перелом рельефа, перед нами открывается город.

Вернее — то, чем он стал.

Когда-то это был крупный узел. Высотки, плотная застройка, стекло, металл, широкие улицы. Теперь всё это стоит перекошенное, надломленное, как кости, сросшиеся неправильно. Здания не обрушены до основания — многие из них всё ещё держатся, будто мир остановился в моменте и не решился сделать последний шаг.

Именно так выглядит паника.

Не взрыв.

Не катастрофа.

А резкая, судорожная остановка.

Фасады изрешечены следами выстрелов. На некоторых этажах — выгоревшие пятна, где когда-то были пожары. Балконы обвалились внутрь, словно город сам закрылся от того, что происходило снаружи. Улицы пусты, но не мёртвые. Слишком много следов, слишком много движения в прошлом.

Здесь не вирус убивал людей.

Здесь они убивали друг друга.

Баррикады здесь не военные, а собранные впопыхах, перевёрнутые машины, остатки мебели, куски бетона. Их ставили не для защиты от болезни, их строили друг против друга.

Некоторые здания вскрыты снизу, другие, наоборот, замурованы и заколочены, окна забиты изнутри. Кто-то пытался удержать то, что имел, кто-то — забрать.

Пустые улицы обманчивы. Я знаю это и знаю, что каждый из нас думает о том же самом, когда выходит за пределы города. За двадцать лет здесь не осталось ничего по-настоящему ценного для жизни. Квартиры давно вычищены, магазины вскрыты, склады разобраны до кирпича. В шкафах ещё можно найти банки с потускневшими крышками, в ящиках — упаковки, срок которых давно перестал что-то значить, но такую еду открывают только тогда, когда выбирать уже не из чего. В пустоши приходят не за этим. Сюда идут за тем, что ещё можно использовать: металл, кабели, инструменты, детали, лекарства, которые чудом сохранились в закрытых помещениях. Всё, что можно принести назад и обменять на тепло, на воду, на ещё один день внутри стен.

И мы не единственные, кто выходит сюда с такими мыслями. В этих местах почти всегда есть другие — такие же искатели, группы из соседних поселений, одиночки, которые давно живут вне законов. Но пустошь делает людей жёстче, чем они были когда-то. Здесь редко разговаривают. Здесь сначала оценивают, сколько у тебя людей и что у тебя в руках. Часто не пытаются договориться. Проще забрать. Проще ударить первым. Иногда нападают даже не из необходимости, а потому что в этом мире слабость воспринимается как приглашение. И каждый выход за стены — это не только поиск нужного городу, но и риск встретить тех, для кого ты сам — добыча.

Делаю знак продолжать движение.

Мы спускаемся вниз, к улицам, где эхо шагов всё ещё слишком хорошо помнит человеческие голоса.

Входим в город медленно не потому, что боимся, а потому, что здесь нельзя спешить. Каждый шаг отдаётся эхом между стенами, и этот звук держится дольше, чем должен. Пространство сжимается, улицы тянут внимание внутрь, заставляя смотреть не только вперёд, но и вверх, и в стороны, и за спину.

Аксейд идёт чуть левее, почти на границе зрения. Я знаю, что он слышит больше, чем мы видим. Для него этот город — не пустой. Он наполнен остаточным шумом: ветром в разбитых проёмах, осыпающимся стеклом, скрипом металла.