— Это… — он замер, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моей спине. — Это все, что я могу тебе дать, Кира. Только себя. Без браслета, без детей, без надежды на нормальную жизнь. Только меня. Всего меня. Этого достаточно?

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза, в которых теперь не было ничего, кроме жгучей, отчаянной надежды.

— Этого более чем достаточно, — сказала я, и улыбнулась.

Мгновение спустя мой орк уже жадно целовал меня. Я цеплялась за его сильные плечи, падая в эту пропасть вместе с любимым.

— Не отпущу, — прорычал он мне в губы. — Даже если передумаешь. Даже если захочешь уйти. Не отпущу тебя, Кира…

— Я не передумаю, — прошептала я, и его поцелуй стал нежнее и глубже.

Я не знала, что ждет нас впереди. Не знала, как мы будем жить без всего того, что считалось правильным. Знала только одно.

Он — мой. Я — его. И этого сейчас было достаточно.

4. Испытание

Я перешла черту.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала были его губы, его руки, его тело, прижимающее меня к стене так, что мир сузился до одного только жара его кожи.

Потом простыни, сбитые в комок, мои пальцы, вцепившиеся в ткань, его хриплое дыхание у моего уха, тяжесть желанного тела. Потом тишина. Та самая, что наступает после яростной бури, когда не нужно слов.

И только потом пришла холодная, отрезвляющая мысль.

Я сказала, что остаюсь. Я выбрала его. Навсегда.

Сердце всколыхнулось в тревоге. Я лежала на широкой мужской груди, слушая, как медленно выравнивается его дыхание, и чувствовала, как внутри разрастается странное, непривычное чувство.

Страх.

Не тот, парализующий ужас, который я чувствовала в замке герцога. Другой. Похожий на головокружение, когда стоишь на краю обрыва и смотришь вниз. Я знала, что уже прыгнула. Знала, что обратной дороги нет. И от этого кружилась голова.

Мужские пальцы ласково перебирали мои волосы. Я прикрыла глаза, чувствуя, как каждое нежное движение успокаивает бешеный ритм моего сердца.

Я справлюсь, — подумала я, и страх чуть отступил, сменившись упрямым, знакомым теплом в груди. Я должна справиться.

Я вспомнила книгу, что купил мне Улгар, и я читала на привале. Истории о героях, которых духи испытывали снова и снова. Бросали в бездну, лишали всего, заставляли терять надежду. А потом, если герой оказывался достоин, они одаривали его. Не потому, что он просил. А потому, что доказал.

Это испытание, — поняла я вдруг, и от этой мысли сразу стало легче дышать.

Улгар прошел через проклятие в детстве. Выжил. Стал сильным. И теперь духи смотрят, что он сделает с тем, что ему дали.

Я открыла глаза и внимательно посмотрела на его лицо. Дневной свет не скрывал резкие черты, о сейчас мне показалось, что они стали более мягкими и умиротворенными. Ласкающие меня пальцы остановились на мгновение.

— О чем ты думаешь, — спросил он тихо.

Я помолчала. Потом приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо. Улгар смотрел спокойно и внимательно.

— О том, что твое проклятие, оно несправедливо, — со всей убежденностью, честно ответила я. — Духи не должны были так делать. Ты заслужил семью. Ты… — голос дрогнул, и я увидела, как его взгляд теплеет.

Улгар смотрел на меня долго. Так долго, что я начала смущаться под этим взглядом. А потом его рука легла мне на затылок, притягивая обратно, к его плечу.

— Моя упрямая любимая девочка, — хрипло прошептал он. — Самая упрямая из всех, кого я знал.

Я хотела возразить, но он заговорил снова, и я замолчала.

— Про Айлин… — Улгар помедлил, и я почувствовала, как напряглось все его тело. — Она поступила жестоко и глупо. Я понимаю, что тяжело простить ее поступок. Но… все попрошу. Не суди ее строго за то, что сказала.

Я подняла голову, удивленная.

— Она ведь знала про твое проклятие. Знала, что ты не можешь ни на кого надеть браслет, — полувопросительно проговорила я.

Улгар кивнул.

— Знала, тяжело ответил он. — Она росла без матери. И без отца. Нас воспитывала семья тетки.

— Что случилось? — спросила я тихо.

Он помолчал. Пальцы на моей спине замерли.

— Отец погиб в стычке с горными троллями. Мать…сгорела от болезни вскоре после него. Мне было пятнадцать. Айлин — пять.

Я прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце. Такое сильное, надежное. А внутри — старая, застарелая боль.

— В моем клане знали про проклятие, — продолжал он. — Но дети бывают жестоки. Ее дразнили. Из-за меня.

— Это не твоя вина, — выдохнула я.

— Знаю, — он криво усмехнулся. — Но Айлин выросла. И теперь может огрызаться. За себя. За меня. Она считает, что вправе это делать.

Я молчала, осмысливая услышанное. Представила маленькую девочку, которая сжимает кулаки, когда кто-то смеется над ее братом. Которая учится быть колючей, потому что иначе слишком больно.

— Я понимаю, — ответила я, и это было правдой. — Я постараюсь с ней поладить, если она больше не будет меня оскорблять.