- От верблюда. - Сейчас я зол и не в состоянии разговаривать деликатно с ней.

- Почему ты сопротивляешься?

Хороший вопрос. Потому что не хочу сидеть ночью в травме, объяснять, что именно случилось. Потому что не хочу сейчас никого видеть.

- Потому что не хочу. Такой ответ тебя устраивает. - Рявкаю в ответ.

Инна качает головой, но больше спорит. Хотя бы тут у неё мозгов хватает. Обрабатывает рану молча. Жжёт сильно. Я смотрю поверх её головы в пустой коридор.

На полу ещё несколько тёмных капель. Я замечаю их слишком поздно и не могу потом перестать смотреть. Нина прошла мимо них, мимо меня, мимо Инны, мимо всего этого, даже не замедлив шаг.

- Ты только хуже сделал.

- Что именно?

- Всё. - Сейчас она произносит это тихо, без истерики, и от этого раздражает сильнее.

- Ты хотел, чтобы я была тут? Хорошо. Но надо было всё сделать не так.

- А как? Сначала спросить разрешения во время ужина? Или запереть её в одной из комнат, чтобы она не сбежала?

- Не надо. - Она морщится.

- Чего не надо?

- Разговаривать со мной так, будто я одна во всём виновата.

Я смотрю на неё несколько секунд. Устал. Как я устал. Точнее нет, заебался.

Злиться на неё сейчас легче всего, и именно поэтому я не хочу продолжать дурацкий разговор.

- Я не сказал, что ты виновата.

- Но ты так думаешь.

Инна затягивает бинт туже, чем нужно. Я чувствую это сразу.

- Я принесу обезболивающее.

- Не нужно.

- Я всё равно принесу.

Инна уходит на кухню. Слышу, как открывается ящик шкафа, звякает стакан, льётся вода. Эти обычные бытовые звуки почему-то кажутся чужими. У Нины более плавные движения, не такие резкие. Инна вообще другая.

Надо было закончить отношения с ней раньше, ещё до её беременности. Зачем тянул? Теперь ребёнок всё изменил. Не потому, что я внезапно прозрел. Не потому, что решил стать честным. Просто от ребёнка уже не отмахнёшься.

Я слишком долго медлил, убеждал себя, что разберусь. Что сначала нужно понять, что делать с Инной. Что потом - выбрать момент. Что Нине нельзя было говорить во время дежурств перед операциями, на ходу и впопыхах. Что нам нужен был нормальный разговор.

Только правда в том, что никакого правильного момента я не искал, а тянул время. Потому что знал, как только Нина узнает правду, то после этого ничего не останется прежним.

И всё-таки я привёл Инну домой.

Не потому, что хотел поступить правильно.

Я просто больше не мог жить, деля себя надвое.

Не мог врать одной и откладывать разговор с другой, помнить, кто что знает, кто чего ждёт, кому я что обещал.

Сижу, не двигаясь, и думаю о том, сколько сейчас времени. Далеко ли уже Нина. Сама села за руль или вызвала такси. Доехала ли? Плачет ли вообще или держится так же, как держалась при мне.

Телефон лежит в кармане пиджака, всё-таки достаю его. Сначала пытаюсь убедить себя, что мне просто нужно знать, где она. В таком состоянии с ней могло случиться всё, что угодно. Она могла проехать на красный, не увидеть другого водителя… Мне действительно нужно знать, что она доехала. Что она не стоит сейчас где-нибудь одна посреди ночи и не пытается в одиночку пережить то, что я на неё вывалил.

Но на самом деле мне невыносимо, что я не знаю, где она.Невыносимо, что она сейчас не здесь.

Я открываю список контактов. Нахожу её имя - любимая, так она у меня записана.

Всего одно слово на экране, и от него в груди становится тяжелее, чем от боли в руке. И вдруг с пугающей ясностью понимаю вещь, от которой до этого всё время отворачивался.

Она ушла насовсем.

Она ушла потому, что не вынесла мою ложь. Не смогла простить.

И я, кажется, впервые не уверен, что смогу её вернуть.

Палец зависает над вызовом.

Я не знаю, что скажу, если она ответит. Тут не помогут никакие слова. Ещё хуже, что я не знаю, что будет, если не ответит.

В дверь звонят.

Сначала думаю, что показалось.

Может, Нина. Нет, у неё есть ключи.

Несколько секунд просто сижу, телефон всё ещё в руке. Потом встаю.

Боль в предплечье отзывается сразу, но я почти не замечаю. Иду к двери.

На пороге стоит брат Нины.

Он смотрит на меня одну секунду и его кулак влетает мне прямо в челюсть с такой силой, что я не успеваю ни отшатнуться, ни защититься.

Дорогие! Делюсь с вами эмоциональной новинкой

Агата Ковальская "Развод. Сердечная недостаточность"

… я смотрю в его глаза, такие родные и такие холодные сейчас, – Лева, это ты мне изменил. С какой стати ты решил обвинить меня? Это смешно!

– Посмейся. – бросает он, – Но я почувствовал себя молодым. Да, Настя. – он подходит к окну и отворачивается от меня. Мне хочется подойти, обнять его, встряхнуть, чтобы он обернулся и сказал, что все это было шуткой, нелепым розыгрышем, но… я понимаю, что это правда. Горькая, болезненная правда.