Если бы он сорвался, если бы стукнул ладонью по столу, если бы хотя бы на секунду дал себе выглядеть обычным мужчиной, которого загнали в угол, мне, возможно, было бы легче. Но Кирилл никогда не позволял себе такой роскоши. Он слишком долго строил из себя человека, стоящего выше любых человеческих слабостей, чтобы отказаться от этой роли сейчас.

Потом он чуть склоняет голову набок и произносит очень тихо, почти лениво.

- Какая впечатляющая речь. Нина, ты действительно думаешь, что пачка собранных тобой архивов делает тебя автором? Да, ты много сделала, никогда этого не отрицал. Но без меня твои идеи - это просто стопка бумаг, пылящаяся на полке. Я дал им форму, дал им своё имя, свой статус. Я - архитектор. И система, в которой мы работаем, знает это лучше тебя. Кому они поверят? Тебе, «обиженной соавторше», которая вдруг вспомнила о своих правах в разгар семейной ссоры? Или мне - человеку, который эту систему кормит и защищает?

Он делает паузу, давая мне возможность прочувствовать всю глубину моей «ошибки». Его голос падает до вкрадчивого шёпота, который бьёт в самое лицо.

Смотрю на него и вдруг с отвратительной ясностью понимаю, почему все так легко ему верят. Почему рядом с ним выпрямляются спины, почему в операционной ему прощают тон, почему даже главврач, старый лис, который терпеть не может сильных подчинённых, в итоге всегда отступает, стоит Кириллу заговорить этим своим низким, размеренным голосом. Он не убеждает, а просто переписывает реальность под себя так, будто другой никогда и не было.

- Если тебе взбредёт в голову пойти в учёный совет, иди. - Продолжает он. - Мне даже интересно, как именно ты собираешься это формулировать. Что годами работаешь рядом со мной и молчишь, не возражаешь? Что охотно пользуешься всеми дверями, которые открывает моя фамилия, мой статус? Ты часть этой конструкции. И если попытаешься её обрушить, очень быстро обнаружишь соучастницей. И ещё кое-что. Не надо изображать из себя ограбленного гения. Если бы тебе действительно было нужно имя на обложке, ты бы пришла за ним много лет назад. Но тебе удобно. Тебе нравится быть рядом со мной, нравится, что моё имя придаёт вес и тебе тоже. Так что не путай оскорблённое самолюбие с принципами.

Наверное, он рассчитывает, что после этих слов я буду орать на него на всю больницу. Начну защищаться, перечислять, вспоминать ночи над историями болезней, консультации, статьи, таблицы, бесконечные сводки, которые он потом с таким уверенным лицом превращает в «свои». Но беда в том, что каждое его слово попадает не в ложь, а в ту правду, которой я сама боюсь касаться.

Да, я молчу.

Да, мне удобно.

Не в том грубом смысле, который он вкладывает в это сейчас. Дело не в корысти, не в желании стоять рядом с восходящей звездой.

Просто это называется иначе. Это всего одно слово «мы».

Мы - команда, так я всегда считала.

Думала, что не нужно делить заслуги с человеком, с которым делишь постель, дежурства, усталость, редкие отпуска и планы на старость. Я не требую себе медаль за труды, потому что верила, что мы одно целое.

Какая же я дура!

Он, конечно, что-то видит у меня в лице. Решает, что продавил. Его взгляд становится чуть жёстче, почти снисходительным.

- Поэтому, если собираешься мне угрожать, делай это как-то серьёзно.

Вот тогда во мне что-то наконец прорывается. Будто до этой секунды всё внутри ходит ходуном, рвётся, бьётся, цепляется за обрывки чувств, воспоминаний, надежд, а теперь вдруг встаёт на место.

И я понимаю, что страшнее измены, ребёнка на стороне и всех его лживых оправданий не это.

Страшнее всего то, что он действительно так думает.

Что он не выкручивается, не защищается и даже не лжёт сейчас.

Он говорит из самой сердцевины себя. Это он и есть такой. Кирилл уверен, что всё лучшее, что оказывается рядом с ним, принадлежит ему по праву уже потому, что рядом с ним оказалось.

И сейчас мне становится мучительно легко дышать.

- Ясно.

Он слегка хмурится. Ему явно не нравится эта ровность.

- Что именно тебе ясно?

Выдерживаю паузу, давая ему редкую возможность услышать себя со стороны.

- Что ты не просто воруешь, Кирилл. Ты уверен, что я должна быть благодарна.

- Не драматизируй.

- Знаешь, всё пытаюсь понять, в какой момент ты стал таким? Но правда в том, что ты всегда был таким. И сейчас я вижу не мужа, не которого когда-то любила до боли, и даже неталантливого хирурга, перед которым до сих пор все преклоняются. Передо мной стоит мужчина, годами присваивающий всё, до чего может дотянуться: чужое восхищение, чужое молчание, чужую преданность, чужой труд. И хуже всего то, что ты это делаешь не из нужды и даже не из страха, потому что это так же естественно, как дышать.

Он сжимает челюсть и уже собирается ответить, когда из конца коридора доносится торопливый голос сестры:

- Нина Александровна! Пожалуйста, скорее!