- Слушайте. У Ткачука на КТ подозрение на флотирующую бляшку, Андрей Сергеевич. - Кирилл говорит это быстро, технично, поправляя манжету халата и стараясь не смотреть мне в глаза. -Плюс гипертонический криз на фоне панической атаки. Давление скачет, стенка аневризмы и так истончена. Ждать ещё сутки, значит довести его до реального разрыва на нервной почве прямо в палате. Я принял решение оперировать сейчас, пока мы держим показатели медикаментозно. Это мой пациент, и я отвечаю за его жизнь. Нина Александровна может подождать пару часов, а аорта Ткачука - нет.

Как красиво завернул. Почти безупречно. Любой страховой агент или юрист, услышав такой набор терминов, испуганно кивнёт и подпишет любые счета.

- Нина, и не думай, что я преувеличиваю. Вижу, что ты так думаешь. Но это не так. Я тоже врач и так же, как и ты, переживаю за своего пациента.

Воронецкий тяжело вздыхает. Для него ситуация ясна. Разворачивать Ткачука назад - это «скандал мирового масштаба» для частной клиники.

- Нина. - Произносит Воронецкий. - Кирилл закончит Ткачука. Это единственный выход сейчас, раз наркоз уже дан. А Самойлова мы возьмём в шестой зал через два часа. Бригада анестезиологов Марка как раз освободится.

Он выбрал этот вариант. Это «компромисс», который на самом деле является полной победой Кирилла.

- Всё будет нормально с твоим Самойловым, Нина. - Кирилл по-свойски кладёт руку мне на плече. - Просто признай: ты не смогла меня раздавить. Я здесь не ради должностей, а ради того, чтобы те, кто мне дорог, были в безопасности. И я буду защищать Инну и этого ребёнка до конца. Даже от тебя.

Дорогие! Делюсь с вами эмоциональной новинкой

Арина Назаровская "Развод. Инъекция свободы"

Глава 9

Убираю его руку со своего плеча не сразу. На какое-то короткое, почти непереносимое мгновение делаю это позже, чем следовало бы. В этой секундной заминке, умещаются все мои годы верности, привычка искать у него опоры и глупая, детская надежда на то, что это просто дурной сон.

Я стою так близко, что чувствую тепло его тела, и это пугает сильнее всего. Он всё ещё ведёт себя так, будто имеет право касаться меня.

- Убери руки. - Внутри всё переворачивается от того, насколько чужим кажется мне теперь его тепло. - Ты потерял это право ещё вчера. И не делай вид, что между нами осталось хоть что-то, что даёт тебе повод подходить ко мне так близко.

Кирилл смотрит на меня пристально. В его глазах нет раскаяния, а только расчёт.

Он пытается нащупать, где именно я блефую. Когда у меня дрогнет подбородок, сорвётся дыхание, надломится эта ледяная выдержка, которую он по привычке принимает за позу.

Он до сих пор думает, что я играю с ним в «силу», выторговывая себе побольше извинений.

Господи, как же плохо он меня знает. Все эти годы он жил не со мной, а с удобным отражением в зеркале.

- Не надо, Нина. Не здесь.

«Не здесь». Разумеется.

Потому что здесь нельзя вспоминать о ребёнке, которого он теперь выставляет перед собой как живой щит.

Здесь нельзя спрашивать, в какой именно протокол входит право распоряжаться моей жизнью, моей работой.

Зато здесь совершенно спокойно можно решить, что один пациент «подождёт», потому что у другого есть особый статус.

- А где?

Воронецкий в своём кожаном кресле дёргается, и я почти физически чувствую, как ему хочется провалиться сквозь землю. Мой спокойный голос для него страшнее истерики.

Кирилл же даже не оборачивается на шефа. Всё его внимание сосредоточено на мне. Не потому, что я важна, а потому, что он органически не выносит потерю контроля над тем, что считает своей собственностью.

- Прекрати. - Его голос становится жёстче.

- Что именно? Называть вещи своими именами?

- Я сказал: прекрати. Не устраивай сцену.

Вот он, знакомый металл в голосе. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и унижения, во мне на секунду шевелится старая, почти телесная привычка отступить, сгладить углы. Замолчать первой, чтобы не доводить его до той холодной, расчётливой жестокости, которая всегда ранила больнее крика.

Но именно этот проблеск старого страха меня и отрезвляет.

Он всё ещё рассчитывает на ту Нину, которая берегла «лицо семьи» даже когда от семьи ничего не осталось. На ту, которая умела молчать красиво, задыхаясь в одиночку, лишь бы никто не сплетничал.

Этой Нины больше нет.

- Можете не волноваться, Андрей Сергеевич. Семейной драмы не будет.

Разворачиваюсь и иду к двери. Мне нужно к Самойлову.

Почти успеваю выйти, когда Кирилл догоняет меня уже в приёмной.

Он снова берёт меня за локоть - не больно, но властно. Этот жест из нашей прошлой жизни: на людях он кажется почти заботливым, но на самом деле хочет загнать в капкан, чтобы заставить дослушать.

- Убери руку, Кирилл.

Он отпускает не сразу. В его глазах вспыхивает злость, в которую впервые подмешана тревога. Он начинает чувствовать: река вышла из берегов. Это не домашняя ссора, которую можно закрыть в спальне.

- Ты совсем с ума сошла? Ты понимаешь, что подставляешь клинику перед Ткачуком?

Кирилл бледнеет, под скулами перекатываются желваки.

- Нет. Я просто перестала тебе помогать. И Ткачук здесь ни при чём. Речь о Самойлове.