- Убери руки. - Внутри всё переворачивается от того, насколько чужим кажется мне теперь его тепло. - Ты потерял это право ещё вчера. И не делай вид, что между нами осталось хоть что-то, что даёт тебе повод подходить ко мне так близко.

Кирилл смотрит на меня пристально. В его глазах нет раскаяния, а только расчёт.

Он пытается нащупать, где именно я блефую. Когда у меня дрогнет подбородок, сорвётся дыхание, надломится эта ледяная выдержка, которую он по привычке принимает за позу.

Он до сих пор думает, что я играю с ним в «силу», выторговывая себе побольше извинений.

Господи, как же плохо он меня знает. Все эти годы он жил не со мной, а с удобным отражением в зеркале.

- Не надо, Нина. Не здесь.

«Не здесь». Разумеется.

Потому что здесь нельзя вспоминать о ребёнке, которого он теперь выставляет перед собой как живой щит.

Здесь нельзя спрашивать, в какой именно протокол входит право распоряжаться моей жизнью, моей работой.

Зато здесь совершенно спокойно можно решить, что один пациент «подождёт», потому что у другого есть особый статус.

- А где?

Воронецкий в своём кожаном кресле дёргается, и я почти физически чувствую, как ему хочется провалиться сквозь землю. Мой спокойный голос для него страшнее истерики.

Кирилл же даже не оборачивается на шефа. Всё его внимание сосредоточено на мне. Не потому, что я важна, а потому, что он органически не выносит потерю контроля над тем, что считает своей собственностью.

- Прекрати. - Его голос становится жёстче.

- Что именно? Называть вещи своими именами?

- Я сказал: прекрати. Не устраивай сцену.

Вот он, знакомый металл в голосе. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и унижения, во мне на секунду шевелится старая, почти телесная привычка отступить, сгладить углы. Замолчать первой, чтобы не доводить его до той холодной, расчётливой жестокости, которая всегда ранила больнее крика.

Но именно этот проблеск старого страха меня и отрезвляет.

Он всё ещё рассчитывает на ту Нину, которая берегла «лицо семьи» даже когда от семьи ничего не осталось. На ту, которая умела молчать красиво, задыхаясь в одиночку, лишь бы никто не сплетничал.

Этой Нины больше нет.

- Можете не волноваться, Андрей Сергеевич. Семейной драмы не будет.

Разворачиваюсь и иду к двери. Мне нужно к Самойлову.

Почти успеваю выйти, когда Кирилл догоняет меня уже в приёмной.

Он снова берёт меня за локоть - не больно, но властно. Этот жест из нашей прошлой жизни: на людях он кажется почти заботливым, но на самом деле хочет загнать в капкан, чтобы заставить дослушать.

- Убери руку, Кирилл.

Он отпускает не сразу. В его глазах вспыхивает злость, в которую впервые подмешана тревога. Он начинает чувствовать: река вышла из берегов. Это не домашняя ссора, которую можно закрыть в спальне.

- Ты совсем с ума сошла? Ты понимаешь, что подставляешь клинику перед Ткачуком?

Кирилл бледнеет, под скулами перекатываются желваки.

- Нет. Я просто перестала тебе помогать. И Ткачук здесь ни при чём. Речь о Самойлове.

Он криво усмехается. В глазах холодное бешенство.

- Ты ведёшь себя как обычная обиженная баба, Нина. У которой мужик из-под контроля вышел. Всю медицину сейчас под свои личные сопли подмяла. Тебе не в операционную надо, а домой - рыдать в подушку.

Я замираю. Это «баба» бьёт наотмашь, как пощёчина. Он специально выбрал это слово, чтобы унизить меня как врача. Чтобы превратить мой профессиональный протест в банальную женскую истерику.

В приёмной повисает мёртвая тишина. Девочки на посту замерли, боясь пошевелиться, но я знаю, что они слышат каждое слово. В конце коридора хлопает дверь оперблока. Больница живёт своей жизнью, не обращая внимания на наши личные катастрофы.

- Знаешь что, Кирилл. Эта баба достаточно тебе помогла с диссертацией. Писала две трети твоей докторской. Ту самую часть про инновационные методы доступа, которой ты так гордишься перед акционерами.

Кирилл бледнеет. У него под скулами начинают ходить желваки.

- Это была наша общая работа, Нина...

- Нет, дорогой. Это была моя работа, под которой стоит твоя фамилия. И если ты ещё раз откроешь рот про сопли, то я позабочусь о том, чтобы в ученом совете узнали, чьи именно клинические случаи лежат в основе твоих открытий. И как ты забыл указать соавтора. Твоя корона держится на мне, Кирилл. Не забывай об этом, когда будешь натягивать перчатки. Одно моё слово, и твоя диссертация превратится в пачку макулатуры с обвинением в плагиате.

Дорогие! Делюсь с вами эмоциональной новинкой

Анна Жукова «Развод. Вра(ч)г моего сердца"

Глава 10

Кирилл молчит.

Воздух между нами вибрирует от напряжения. Его лицо, только что бледное, внезапно разглаживается. Он возвращает себе маску «бога», и эта перемена пугает сильнее любого крика.